Город пропащих

- Да, тут суета была. Доктора как раз не оказалось. Он к директору банка "Алтай" в гости ходил. Я его вызвал. Но она еще до его возвращения пришла в себя.

Аджиев молчал, лицо его исказила гримаса боли.

- Сильно контузило вас, - посочувствовал Федор.

- Меня еще что, вот Юрку... Этот парень мне жизнь спас... - начал Аджиев и покосился на Федора. - Смотри, второй раз я влипаю. Значит, будет и третья попытка.

- Если это купцовские дела, то, думаю, больше не будет... возразил Стреляный.

- А ты в "Руне" намекни, что ко мне подходы имеешь, - твердо сказал Аджиев. - Намекни. Я разрешаю. Пусть зверь окончательно из берлоги вылезет. Его тогда легче взять. И я его возьму, вот увидишь. Москва подо мной ходить будет. Не хватало мне еще перед ними голову опускать. Я желаю жить без страха. Драпать не собираюсь, мне и здесь хорошо, а этих всех... - сжал он волосатый кулак, - раздавлю...

- Ну, как знаете... Дело хозяйское... - Видно было, что Федор не одобрял решение хозяина, но спорить с ним сейчас было бесполезно.

- Арт, - послышался за дверью слабый голос Елены, - я хотела поговорить с тобой.

- Я пошел. - Федор встал, а женщина уже входила в комнату. Увидев Федора, она замерла на мгновение, а потом, вздохнув, проговорила:

- Это даже хорошо, что Федор здесь. Только ты, Арт, не спрашивай меня ни о чем. Скажу, и все... - Она посмотрела долгим взглядом на сияющее под солнцем море на картине, перевела глаза на мужа: - Это нападение устроил некто Купцов. Больше я ничего не знаю.

Ее, видно, опять повело, но она успела опереться на спинку массивного стула. Федор осторожно взял ее под локоть и посадил. Аджиев смотрел на жену, сморщив лицо, и непонятно было: то ли от боли, то ли от страдания за нее.

Невысокий седоватый человек в безукоризненном фраке стоял перед камином в своем кабинете в "Золотом руне", довольно уютном, но слишком аккуратно прибранном. Он курил трубку, задумчиво уставившись в пространство. Он размышлял с той сосредоточенностью, которая характерна для человека, имеющего высокое и устойчивое положение. Лоб его полысел от прилежания и сноровки, которую он проявлял в любом деле, за какое бы ни брался. В эту минуту он особенно остро чувствовал, что привычную ему жизнь подтачивает беспредел вышедших из повиновения и взявших на себя несвойственные им функции "авторитетов". А ведь он потратил немало сил, чтобы направить их неорганизованную массу в очерченное им русло.

Конечно, страна переживала тяжелые времена, ее разъедали бюрократические порядки с их идиотскими ограничениями, к тому же все эти новоявленные писаки и умники, вечно болтающие о правах человека, так и лезли в сферу, куда им доступ должен был быть закрыт.

Капитал и те, кто им владеет, - становой хребет жизни. И ему должно быть подчинено все. Капитал - это и суд и закон.