Проклятый дар

На крыльце остановился и обернулся: освещенная фонарями дорожка, ведущая к воротам, была пуста, но в глубине территории, у запертой на замок запасной калитки, едва заметно вспыхивал огонек зажженной сигареты. Странно это, ну да ему ли не знать, как много у людей странностей.

Сразу заходить к Алене Михайловне Петрович не стал, посмотрел на свою небритую, помятую после утреннего застолья морду и решил, что нужно побриться. Нельзя, чтобы она видела его вот таким, жалким. Он, конечно, не Ален Делон, но при желании может выглядеть вполне презентабельно. И халат как раз свежий выдали, неизгвазданный.

Перед тем, как повернуть ключ в замке, Петрович постучался. Глупо, конечно, но Матвей сказал, что Алена Михайловна пришла в себя, а раз так, то нужно с ней уважительно.

– Входите! Не заперто. – В ее чуть хрипловатом голосе отчетливо слышалась ирония, и Петровичу стало как-то совсем уж неловко за свои мальчишеские чудачества.

Девочка сидела за столом, подперев подбородок кулачком, разложив перед собой изрисованные углем бумажные листы. Эх, знал бы, что она в себя придет, убрал бы к чертовой матери все эти художества, чтобы не травмировать.

– Добрый вечер, Иван Петрович. – Она смотрела на него своими сияющими сине-зелеными глазами и улыбалась. – Рада вас видеть.

Не соврал Матвей, пришла в себя девочка-то. В себя пришла и его узнала. А кто он ей такой?! Всего лишь один из пациентов…

– А уж как я рад, Алена Михайловна! – Он аккуратно прикрыл за собой дверь, подошел к столу. – Ну, слава богу, полегчало вам!

– Полегчало. – Она посмотрела на него внимательно и чуть настороженно, а потом вдруг сказала строгим, ну точно врачебным голосом: – Курили, Иван Петрович?

– Грешен, курил. – Петрович смущенно поскреб кончик носа. – Да я помню, что вы мне говорили, но не получается вот никак. – Хоть бы перегар не унюхала. Потому что сигареты – это полбеды, а за водку особенно стыдно. Она ему жизнь спасла, с того света вытащила, а он, получается, дар ее не бережет совсем…

– Плохо, что не получается. А вы бы сделали над собой усилие, Иван Петрович. Иначе ведь впустую все, вы же понимаете. – Она говорила вроде бы и строго, а глаза оставались грустными. Не грустными даже, а тоскливыми.

– Исправлюсь. – Петрович часто-часто заморгал, прогоняя непрошеные стариковские слезы. До чего же жалко девочку! Ведь теперь у нее все насмарку: и жизнь, и карьера. Ее теперь, наверное, и оперировать больше никогда не пустят, а она же врач от Бога, она ж на работе своей горит и полыхает. Горела…

– Иван Петрович. – Девочка встала из-за стола, подошла к окошку и сказала, смущаясь: – Я сейчас вас о таком попрошу, о чем раньше никогда бы не попросила…

Ох ты ж, незадача какая! Сейчас попросит, чтобы выпустил.