Сердце Проклятого

Мир не меняется, мой старый друг, он всегда был таким, и будет таким всегда, сколько бы поколений не прошло сквозь него — безжалостным, равнодушным и жестоким. Одна жизнь, один шанс, смерть, безвестность и пустота до Судного дня! Что осталось нам, Иегуда? Год? Еще двадцать лет? Минута? Час? Сколько еще даст нам Всевышний? Га-Ноцри дал нам надежду, что впереди не пустота, а вечность… Что из того, что он сам не знал наверняка, прав ли? Что из того, что он умер, если для тех, кто верит в него, он жив? Разве надежда не стоит смерти? Разве истинная вера нуждается в доказательствах?

— Эту надежду дала ты, Мири. Он думал совсем о другом…

— Откуда ты знаешь, о чем он думал? — голос Мириам внезапно зазвенел от сдерживаемого гнева. — Кто может наверняка сказать, о чем он думал? Даже я не могу! Я — та, которая была ему ближе всех! Та, на груди которой он засыпал и просыпался! Кто может проникнуть в мысли мудреца, Иегуда? Может, он думал о судьбе своего народа? Может, он думал о ребенке, которого я уже тогда носила под сердцем? Может, о том, как прекрасна будет наша долгая-долгая жизнь в небольшом домике на берегу Галилейского моря? Может, о том, как напишет книгу, которая по силе сравнится с древними пророчествами? Важно другое — больше он ни о чем не думает. Он мертв. И он никогда не увидит, как улыбается плоть от его плоти. И никогда не возьмет на руки внуков.

— Ты сохранила память о нем для всех, Мириам.

— Что из того, Иегуда? — спросила она горько. — Что из того, что я сохранила память о нем, если не смогла сохранить его самого для себя и сына?

— Никто не смог бы остановить его…

— Я знаю. Но от этого мне не становится легче.

Огонь лампады ослабел, пора было подливать масла, но за окном небо зарозовело, налилось светом наступающей зари…

Зари? Но ночь едва началась, подумал Иегуда. До рассвета еще далеко!

Лицо его невольно стало тревожным и Мириам, уловив это, глянула через плечо, привстала…

— Город горит! — выдохнула она, присмотревшись. — В Эфесе пожар! Это кварталы мастеров, возле храма Артемиды!

Она выбежала наружу, остановилась над обрывом, опершись рукой на ствол фиги. Иегуда стал рядом.

Город действительно горел. Но это не был стихийный пожар, разбушевавшийся от оставленного без присмотра очага или неосторожно высыпанных углей. Пылали дома, отстоявшие друг от друга на несколько кварталов — Иегуда насчитал не менее полутора десятков мест, где пламя отплясывало победный танец. Он уже видел нечто подобное и, к сожалению, не раз. Эфес не просто горел — в городе начались беспорядки. И, если судить по тому, как быстро росло зарево над кварталами, неприятности случились нешуточные.

Худшее, что можно было себе представить — это бунт рабов.