Сердце Проклятого

Снова возникла пауза, заполненная звуками ночи, и на этот раз Иегуда уловил едва слышное фырканье в кустарнике слева от скалы.

— Повозку я по горам не проведу, — сказал он.

— Это не повозка, я привел осла. На плечах ты его тоже не донесешь.

Иегуда хотел возразить, но одумался. Расстояние, которое ему предстояло преодолеть, было не очень велико, но большая часть пути проходила по скалам пустыни. У него были все шансы обессилеть по дороге и не дойти до цели.

— Спасибо тебе, Иосиф.

— Я делаю это не для тебя. Для него.

— Я тоже делаю это для него…

— Знаешь, Иегуда, зависть — это смертный грех, но я тебе завидую…

— Чему ты завидуешь?

— Мне он не предложил умереть за него, — произнес га-Рамоти, и глаза его блеснули в лунном свете. — Меня он не взял в ученики. Он лишь несколько раз беседовал со мной, и проповеди его я слушал недолгое время. А ты был рядом… Все это время — рядом. Он выбрал тебя…

— Он выбрал и тебя, Иосиф.

— Меня выбрала Мириам, не он, — отрезал Иосиф. — Все! Я больше не хочу об этом говорить! Давай еще выпьем и начнем… К утру ты должен быть уже в горах…

И они сделали еще по глотку, а потом с помощью осла, надрывая жилы в одном с ним усилии, откатили камень, закрывавший вход в гробницу. Иосиф зажег факел, весело затрещало смолистое дерево и они вошли.

В пещере все еще не пахло смертью.

Пахло благовониями и бальзамом, которым умастили тело и пелены. И звуков здесь было значительно меньше: каменные стены скрадывали даже пронзительное соловьиное пение.

Тело лежало на плоском камне — белый кокон исполинской гусеницы, который сегодня должен превратиться в чудесную бабочку человеческой мечты.

Иегуда услышал бормотание — Иосиф читал кадиш. От члена Синедриона исходил едва заметный запашок вина и острый, как вонь заплесневевшего сыра, запах страха. Ему, правоверному иудею, возиться с трупом в первую ночь Песаха… Он боялся, но делал то, что должен был делать, чтобы считать себя человеком, и Неназываемый просто обязан был простить его за это.

Иегуда достал из рукава сику и принялся разрезать пелены, стараясь не зацепить лезвием кожу мертвого друга. Пропитанная ткань уже успела подсохнуть и под напором стали лопалась, как песчаная корка, обнажая истерзанную плоть. Он вспарывал слой за слоем, пока пелены не раскрылись разбитой скорлупой и перед ним не предстало обнаженное тело, лежащее на камне, словно жертвенный ягненок на столе.

Свет факела давал резкие неверные тени, они плясали по пещере, искажая все вокруг. Казалось, в углах шевелятся неизвестные существа: страшные, многоногие, многорукие. Камни — и те дышали и двигались, словно могли ожить. Только профиль га-Ноцри оставался мертвым — белый, безжизненный, застывший гипсовой маской.