Сердце Проклятого

Возможно, проповедник и догадывался об истинной расстановке сил в их семье, но уж точно не имел никакого права говорить об этом.

— Значит, — произнес Каиафа, едва заметно насупившись, — ты тот самый иудей, что пошел против Закона Мозеса? Ведь ты врачевал в шаббат, галилеянин?

— Я не нарушал шаббат, — возразил Иешуа все с той же благожелательной интонацией в голосе. — Я лишь сказал, что не человек создан для шаббата, а шаббат для человека. Бог не запрещает спасти чью-то жизнь в праздник, если это настоящий Бог.

— И ты спас жизнь? — спросил Каиафа с насмешкой. — Это, конечно, все объясняет… А что случилось бы, если бы ты дождался первой звезды и не нарушал бы запрета?

— Человек бы умер, первосвященник. Человек, для которого Мозес создал Закон, был бы принесен в жертву букве Закона.

— Мудрецы годами спорят, можно ли готовить лекарства в шаббат, а ты уже все решил. Если больной умрет в шаббат, значит, так решил Неназываемый.

— А, может быть, если я помогу ему в шаббат, то это тоже Его воля?

Несмотря на то, что клокотало в его груди, первосвященник казался спокойным — с годами он научился в совершенстве владеть собой и знал, что умение скрывать истинные чувства может быть оружием пострашнее стали.

Он поглядел на стоящего перед ним галилеянина и с укоризной покачал головой, словно отец, отчитывающий сына за незначительный проступок.

— Ты, как я посмотрю, совсем меня не боишься, человек… — протянул он, и вопросительно поднял бровь. — А зря…

Рука его привычным движением огладила ухоженную бороду.

— Что ж, начнем сначала… Отвечай на вопросы — и только на вопросы, галилеянин! Я не могу убить тебя без суда, но нет закона, что запретит мне причинять тебе боль. Ты понимаешь, о чем я говорю? Или мне позвать палача, чтобы он проверил прочность твоей шкуры?

Краем глаза Каиафа уловил одобряющий кивок Ханнана и вдруг понял, что одобрение старый паук отдает не ему.

Тесть поднялся (поднялся тяжело, слышно было, как захрустели суставы), с трудом распрямил спину, стал у Каиафы за спиной и лишь потом сделал знак слугам. Двое рабов, выскользнув из предутреннего сумрака, перенесли кресло Ханнана поближе к сидению первосвященника.

— Чего уж там… — сказал Ханнан, садясь (снова сломанными ветками захрустели старые кости). — Наш гость так хорошо осведомлен о наших с тобой, Каиафа, взаимоотношениях, что мне пора выйти на свет. Представляешь, что говорят о нас на рынках и в тавернах? Да последняя бродячая собака в Ершалаиме знает, кто хозяин в доме… Так, Иешуа?

Га-Ноцри разглядывал Ханнана с нескрываемым любопытством. Даже ноздри проповедника едва заметно раздувались — он принюхивался к сильному неприятному запаху мази, которой пользовался бывший первосвященник.