Сердце Проклятого

Если я сам не разделяю ее, как могу требовать понимания от других? Просить о чуде и полагаться на чудо — две разные вещи. Но как бы я хотел, чтобы Бог откликнулся на зов Иешуа, признал своим сыном и сделал Царем Израиля! Всевидящий! Я так этого хочу! Всемогущий! Я хочу, но больше не верю… Он не будет царем. Он не переживет завтрашнего дня! Я готов просить тебя о милосердии, но боюсь, что ты проявляешь его слишком редко, чтобы я был услышан. Я замолкаю. Моя молитва не звучит больше — она не нужна тебе. А, значит, не нужна и мне…

Он вздохнул и опустил голову.

Много лет он верил в то, что Яхве следит за каждым его шагом, что сильная заботливая длань Неназываемого простерта над Землей Обетованной, но сейчас, именно в этот момент, кожей ощущая отчаяние га-Ноцри, безуспешность его молитвы, Иегуда понял, что перестал верить.

Если Яхве не слышал мольбу этого человека, то Он не слышал ничего. Если любовь этого человека к родине ничего не значила для Бога, значит, Он отвернулся от Израиля.

Он заметил отблески горящих факелов внизу. Огни, огни, огни… Через Кедронский поток переправлялся многочисленный отряд и Иегуда наверняка знал, что это за отряд. Он оглянулся на Иешуа и едва удержался, чтобы с криком не броситься к нему — предупредить, закрыть от опасности. Но сдержался, сжал до боли кулаки и застонал, стиснув зубы.

Делай, что должен делать.

В белом свете луны га-Ноцри казался неподвижной статуей, вырезанной из мрамора, не человеком, а его запретным изображением. И только шевеление губ (а заметить его можно было, только присмотревшись) выдавало, что Иешуа сделан из плоти и крови.

— Люди! Сюда идут люди! — по голосу Иегуда узнал бар-Маттиаху, мокэса. — Равви!

Зазвучали встревоженные голоса. Мимо пробежал Шимон Зелот и в руке его поблескивал тусклым железом старый гладий. Иегуда встал и тут же встретился взглядом с Кифой — глаза его были глазами безумца. Растрепанная борода криво топорщилась, он медленно тащил из ножен свой меч.

Всполохнули зарницы. Издалека порывом ветра принесло слабый раскат грома, но шелест потревоженных крон легко заглушил его.

— Равви! — отчаянно крикнул Фома.

Ученики метались среди кривых олив Гефсиманского сада, словно стадо без пастуха, почуявшее волков.

Иешуа открыл глаза и поднялся с колен.

Теперь стало заметно, что он тяжело дышит — белый пар вырывался изо рта короткими мощными струями. Иегуда вдруг понял, что лоб га-Ноцри поблескивает от пота — он отдавал молитве столько сил, что на коже даже в ночной холод выступила испарина. Глаза его были тусклыми, словно присыпанными пылью, и в них плескалась такая смертная тоска, что у Иегуды перехватило горло.