Сердце Проклятого

Казалось, ветерок пробежал по углам, тревожа пламя лампадионов.

— Не задавая вопросов?

— Я назову каждого из вас по имени, и пусть названный встанет, потому что пришло время! Шимон! Тебя, Кифа, я зову первым!

— Да, равви! — отозвался Кифа, вставая. — Я готов.

Он опоясался мечом и шагнул к Иешуа.

— Я иду с тобой, равви!

— Я с тобой, Иешуа! — сказал Андрей и стал рядом с братом.

— Мы с тобой, равви!

— Филипп! Нафанаил! Маттиаху!

Еще трое поднялись с мест, отвечая на его призыв.

— Иаков и Фома бар-Алфей!

Недоверчивый Иегуда бар-Алфей, которого мы звали Фомой, поднялся вместе с братом, ни словом, ни жестом не выразив колебания.

— Фаддей! — позвал га-Ноцри. — Шимон Зелот и ты, Левий бар-Маттиаху, мокес!

Он повернулся ко мне.

— И ты, Иегуда… Готов ли ты, пришедший последним, сделать то, что должен?

Я никогда не смогу описать, что делалось в этот момент в моей душе.

— Так делай, что обещал, — сказал он ласково. — Через час мы выступаем.

И посмотрел мне в глаза.

Два раза Валентин падал: руки отказывались держать на весу тело, но снова поднимался и двигался вперед. Колени онемели, и боли в ране он тоже почти не чувствовал. Это был нехороший признак — тело теряло чувствительность, значит, переставали действовать нервные центры. Он полз из пустоты в пустоту, из бесконечности в бесконечность. Раскаты грома были неслышны. Он вообще ничего не слышал, кроме собственного хриплого дыхания.

Потом воздух высох, словно кто-то губкой вымакал из него всю влагу. Звуки стали другими — дыхание зазвучало громче и отчетливей, даже тишина стала звенящей.

И Шагровский услышал эхо.

Где-то, очень далеко, в жестяной умывальник падали капли. Он отчетливо помнил этот звук — звук из далекого детства. Старая раковина в квартире бабушки Ани, желтый латунный кран с потускневшим носиком и барашком наверху, бьющие о железо круглые прозрачные шарики. Сколько помнилось, кран всегда капал и никто не мог его починить (не было какой-то старой прокладки), а менять сантехнический антиквариат на что-то современное бабушка отказывалась категорически. Днем о кране никто и не вспоминал, а вот ночью… Ночью капли ритмично били по дну раковины, и этот звук не могли заглушить никакие закрытые двери.

Длинная пауза и снова громкий звук — кап!

Высокий потолок с лепным фризом по краям и вокруг пятирожковой люстры. Окна, выходящие в тенистый двор. Тени от ветвей на полосатых обоях.

Шагровский поймал себя на том, что дремлет, уткнувшись лбом в каменный пол.

Он попытался встать на четвереньки и поползти, и у него получилось, правда походка была, как у загнанной лошади — враскачку, на подгибающихся конечностях. Он почувствовал, что проход, по которому он ползет, ведет вниз — теперь его так и тянуло упасть лицом вперед, но зато двигаться стало легче.