Проклятие ульфхеднара

И подумать только: время, кажется, прошло немного с того мига, как ворвался на двор посыльный с дурными вестями, а ведь каждый миг, каждый день, что они будут ехать до нужного одаля, будут умирать люди только потому, что Фадир боялся открытых сражений. Ничем иным его поступок объяснить было нельзя.

Ехать старались быстро, как позволяла раскисшая в оттепель дорога, грязь которой лошади проваливались порой по самые бабки. Скоро все ноги до колен и даже низ плаща оказался забрызган вездесущей глинистой жижей. Но все торопились. Как могли. Устраивали только недолгие привалы днём и короткие ночёвки: разлёживаться не позволяла промозглость, от которой, кажется, даже кости стыли, да и понимание того, что каждое промедление стоит кому-то жизни. Впрочем, и в попадающиеся на пути одали, старались не заезжать без острой на то надобности. Но в некоторые заглядывали — и повсюду виделись следы несущейся по этим землям хвори: взрослых мужчин почти нигде не осталось. А многие женщины, претерпевая постигшее их горе, собирались просто покидать свои дома. Здесь их больше не ждало ничего хорошего: после самой трудной из всех зимы и смерти мужей, сыновей, отцов. В каждом одале Эльдьярн вместе с Асвейг искали следы злого сейда — и неизменно находили. Но то не были источники: только своеобразные отметки, по котором, точно по маякам в темноте, должно было растекаться тёмному колдовству. Оно не пропускало ни одного дома, выкашивая жизни, словно обезумевший жнец.

Это было страшно: видеть будто бы лишенные силы и опоры поместья и целые хуторы. Оттого свернуть шею Фадиру поскорей хотелось с каждым днём всё сильнее.

На третий день весна, которая будто поманила взмахом солнечно-жёлтого платка, от которого веяло теплом, снова осерчала. Снова потащились несметной ратью тяжёлые облака по небу, засвистели ветры, от которых продирало ознобом. И очередная ночь после показалась едва не зимней. Даже редкий снег посыпал, застревая в ветвях тощего осинника, в котором довелось нынче укрыться. Эльдьярн только поужинав, завалился спать, укутавшись шерстяным одеялом едва не до носа: лишь рыжая борода торчать осталась. Так в плаще и лёг. А иначе точно околеть можно.

Асвейг укладывалась долго. Всё ворочалась, ища положение, в котором было бы удобнее и теплее на твёрдой, хоть и укрытой толстым войлоком и шкурами, земле. Ингольв наблюдал за ней исподволь, готовя на ночь костёр, чтобы хватило подольше: а то ведь как гаснуть начнёт, выбираться наружу, чтобы поддержать его, будет совсем не охота. Наконец правильно уложив ветки — чтобы горело хорошо и тепла рождало достаточно — Ингольв задумался и о своей лежанке.

— Постой, не вертись, — буркнул Асвейг.

Та замерла от тихого его голоса, повернулась, глядя вопросительно.