Проклятая

После чего схватила резиновые печатки, средство для чистки, губку и помчалась в кабинет.

И надо было Димке в этот момент вернуться за пиджаком.

В общем, зашел он весь такой веселый и счастливый, а там я — тру губкой его стол и тихо ругаюсь под нос, высказывая все, что думаю о белобрысом ловеласе.

Потом была немая сцена, о которой мне даже сейчас стыдно вспоминать.

Да, чего только у нас не было!

Но мне надоела эта пикировка, и я просто задала следующий вопрос:

— Дим, скажи мне, пожалуйста, неужели после того, что ты узнал обо мне, о моей семье, о работе отца, о моей сущности… после всего этого ты серьезно думаешь, что я смогу отдать своего сына тебе и навсегда забыть про него?

— Поэтому у меня к тебе особое предложение.

Я недоуменно нахмурилась:

— Я хочу, чтобы мой сын знал, кто его мать, а я мог видеть свою дочь.

Одно сплошное «хочу»…

— Похвально. Но почему? Только не надо мне рассказывать о том, что ты впечатлился историей о чистоте сущности и так далее. Я слишком хорошо тебя знаю.

Странная, незнакомая ухмылка исказила его лицо, неожиданно сделав феникса старше, опытнее, мудрее — я его не могла узнать.

— Ты в этом так уверена? В том, что знаешь меня? А, колючка?

— Что ты имеешь в виду?

— Слушай, кто тебя учил отвечать вопросом на вопрос?

И эта его злость, смешанная с непонятным разочарованием, удивляла еще больше.

Мужчина встал и быстро подошел к окну. Рассеянно провел ладонью по затылку и замолчал.

— Думаешь, если я не любил никогда, если сущность у меня черная, то я вообще безнадежен? Не способен на что-то большее? — В его голосе звучала обида.

Не думала, что Димка воспримет мои слова так близко к сердцу. Тот феникс, которого я знала, не воспринял бы. Может, я действительно поторопилась и выстругала его четкий образ, а теперь отказываюсь выходить за очерченные рамки? А Соколов другой?

— Дим, я этого не говорила.

— Не спорю, так и было раньше.

И главное, когда? Ведь не замечала ничего, и сейчас этот разговор для меня, мягко говоря, неожиданно смутил и удивил. Это же Димка, беспечный феникс, огненный птах, который не способен на что-то большее…

Он повернулся ко мне.

— Помнишь, Сергей сказал, что хочет лучшего для Игорька. Новой жизни. А я хочу такого для своего ребенка. Я хочу, чтобы мой сын знал свою мать, сестру, я хочу… — Он замолчал и вновь посмотрел в окно.

Молчал, опустив плечи, словно что-то его давило. Молчала и я, ожидая окончания разговора.

Соколов вздохнул раз, другой и вновь повернулся ко мне. А глаза ярко и лихорадочно горели на его красивом лице.

— Я не хочу, чтобы, очнувшись однажды утром в постели симпатичной блондинки, с которой только что провел очень страстную ночь, он услышал: «Ты был на высоте, братишка!»

До меня не сразу дошел смысл последней фразы. А когда дошел…

Я прижала руку ко рту.