Избранные произведения. Том III

Не робей, Петр Гаузе, прекрасная лагерная блядь пригласила тебя к себе в постель.

— Я тушу свет, — сказала Полина. И ночник задула.

Под окном хриплые голоса — расходятся с репетиции зэки, идет семьдесят шестой год, двадцатый век движется к закрытию, Олимпиада в Монреале ознаменовалась новыми успехами советского спорта.

Теплое, душистое женское тело скользнуло под солдатское одеяло.

Гаузе, чтобы не упасть с койки, тянет дрожащие руки, обнимает красавицу Полину.

— Не так яростно, — улыбнулась Полина в темноте. Белые зубы сверкнули. А губы Петра Гаузе — ну что поделаешь со своими губами? — вытянулись, отыскали завиток волос над ухом. Вздохнула Полина, словно слилась на мгновение с Петром Гаузе… но только на мгновение.

Она уже на спине лежит. Только напряженная рука его плеча касается.

— Полина.

— Тридцать пять лет Полина.

— Мне уйти?

— Куда ты уйдешь?

Молчание.

Гаузе целиком на кровати не помещается, одна нога в воздухе висит. Одеяла не хватает. Но к Полине больше не тянется. Любовь должна быть добровольной.

— Ах, — говорит Полина, — совсем забыла, милый.

Поднимается на локте, обнаженной грудью задевает Петра, а он себя успокаивает: «Ничего, это анатомия, так женщины устроены, вот и все, а мне она как сестра».

— Вот, держите.

И вкладывает ему в руку пачку сигарет «Дукат» и спички. А сигареты старые, таких не делают, семьдесят две копейки на дореформенные деньги.

— О, спасибо!

Какое счастье закурить.

— Вот блюдечко, будете пепел стряхивать.

Луч прожектора метнулся, бесстыдно в окно залез. Полина лежит, на локоть оперлась, смотрит на Гаузе. Протянула руку, одеяло подоткнула, под Гаузе, чтоб не мерз.

— Расскажите о себе, — попросил Гаузе.

— А что обо мне рассказывать…

— О прошлом.

— О прошлом? Оно далеко было. Я сюда девочкой попала.

— За что?

— А разве дети попадали в лагеря за что?.. Была у меня мама, только я ее не помню, потом какая-то тетя приходила. Пропала. Бабушка была…

— А потом?

Над кроватью стоял полковник Бессонов. Как вошел — непонятно.

— Разговариваете? — ласково спросил. — Услаждаешь ли ты, Полина, нашего дорогого гостя?

Гаузе вскочил, черные трусы подтягивает.

— Не смейте, — кричит, — думать…

— А я по делу, — сказал Бессонов. — Ключи от карцера нашли. Вход расчистили. Все в порядке. Не будем мы тебе, Гаузе, больше мешать. Иди к своему Чапаеву и спи, раз ты не оправдал наших надежд.

Глава 17

Чапаев сел на нарах, зубы блестят, сапоги блестят, глаза блестят.

— Молодец, джигит, вернулся!

— Ти-ха, — сказал Бессонов. — Чтобы спать. Завтра трудовой день.

Свет погасили, тихо, сыро.

Шепот Чапаева:

— Вернулся! Теперь мы их вдвоем разнесем. Камня на камне не оставим. У меня программа есть: активного непротивления…

Гаузе отвечает лениво: да-нет, а сам думает о любви.