Проданная (СИ)

Оба считали недопустимым плодить полукровок без необходимости. Не узаконенных, не незаконных. Хоть это и не запрещалось обычаями. Вина за это легла тогда на управляющего, не стерилизовавшего наложницу. Но, гораздо больше их озаботили мои чувства. Я был готов чуть ли не отказаться от права наследования, лишь бы мне оставили эту рабыню и этого ребенка. Я ходил к отцу, клялся, умолял, просил. Даже угрожал. О… я хотел дойти даже до Императора! Сейчас это все представлялось смешным и немыслимым.

Отцу и Варию это казалось тогда недопустимым и опасным. Такая привязанность к рабыне невозможна для наследника высокого дома. Так они оба считали. И я увидел перед собой похотливую самку, которой было совершенно все равно, с кем трахаться. Варий поставил стул, посадил меня и заставил смотреть, неустанно поясняя, что рабыня — лишь вещь, которая не заслуживает привязанностей. Вот это — вся их суть. И что так будет с каждой, если подобное повторится. С каждой, к которой я посмею привязаться. И заставлял поднимать голову, если я отворачивался. Даже бил по щекам, когда я порывался уйти. И я снова и снова смотрел, как женщина, которую, как мне казалось тогда, я нежно любил, воет под рабами, тянется за их членами. Это длилось несколько часов, или мне так казалось. Но все это время Варий неотступно сидел рядом, будто возложил на себя роль карателя. Казалось, я схожу с ума. Я слушал ее крики, снова и снова видел, как она закатывала глаза от многочисленных оргазмов. Как задыхалась, с энтузиазмом обсасывая чужие члены губами, которые я целовал с таким жаром. Кажется, она не узнавала меня, и это представлялось немыслимым. А если узнавала — ей было все равно. Я не понимал этой чудовищной перемены, но видел более чем наглядно. Порой я ловил на себе ее безумный мутный взгляд, но сердце от него уже не замирало. Мне было противно, хотелось отмыться. И стыдно. По жилам кипятком разливалась злоба на самого себя, на Вария, на отца, на девку, заставившую меня совершить столько глупостей. Но я понимал одно — я больше никогда не хотел увидеть подобное.

Только потом, со временем, повзрослев, я узнал, что это был седонин. Отрава работорговцев и держателей борделей. Его не бывает в приличных домах. Как не было и не будет в моем тотусе. Но это уже ничего не изменило. Я был слишком юн и слишком впечатлителен, я не хотел повторения. Варий знал, что делал. Он сам потом признался, что это было отвратительно, но необходимо.

Урок оказался усвоенным. Отныне в моей постели оказывались лишь обученные наложницы, четко знающие границы дозволенного — это стало привычкой. И, четырьмя годами спустя — моя жена, с которой нас очень рано связали весьма формальные отношения и единственный сын.