Проданная (СИ)

Вместо недавнего страха я чувствовала какое-то необъяснимое умиротворение. В ушах снова и снова звучали слова: «Я всегда возвращаюсь к тем, кого люблю». И я ликовала, мысленно слушая их снова и снова. Это было признанием. Тонким, но понятным. Впервые.

Все будет хорошо. Вселенная ответит. Она уже отвечает.

Я прильнула к окну, в желании посмотреть на сад с высоты. Если не считать того случая, когда меня привезли с Саклина, я ни разу не пролетала здесь. Но тогда мне было совсем не до красот. Мельком обернувшись, я заметила, что Гаар делает то же самое, только смотрит в другую сторону. Мы вели себя, как дети.

На территории дома корветы стартовали медленно и низко, я десятки раз наблюдала это из сада. Делали разворот и проплывали над главной аллеей. Я прижалась щекой к стеклу, стараясь рассмотреть с высоты фонтаны и пруды. Оказалось, стриженные кусты, цветники и кварцевые дорожки образовывали вокруг водоемов сложные замысловатые узоры, похожие на искусную вышивку, а дорожки даже светились на солнце почти как точки на голове у Гаар. С высоты даже цвета казались другими.

То тут, то там виднелись головы рабов, серые одежды. По аллее бежала стайка детей, раскинув руки и запуская летучие фигуры на веревке. Вдруг они остановились и низко поклонились. Я посмотрела немного в сторону и увидела синюю мантию Невия. Он шел у самых деревьев.

Я тут же отшатнулась от стекла, даже пригнулась. Но я отчетливо успела увидеть, как он поднял голову и посмотрел прямо на меня. Я была уверена — он меня узнал.

Этот высокородный старик поначалу пугал. Даже тем, что они с Квинтом были так похожи. Глазами, длинным прямым носом, рельефным острым лицом. Меня всегда восхищала красота, но еще больше впечатляла красивая старость, когда кожа лишь плотнее обтягивает правильный костяк, будто усыхает. Глядя на высокородного Вария, я невольно вспоминала Огдена. Тот казался несуразным, поплывшим, будто желе, долго стоявшее на солнце. Структура ослабла, контуры оползли.

Высокородный старик представлялся каменным. Будто просто высекли сетку морщин, нанесли текстуру, не нарушая формы. Прямые белые волосы с редкой рябью сохранившейся черноты скорее придавали некий изыск, чем превращали в немощного старика. Лишь будто вылинявшие глаза выдавали возрастную усталость. Мне казалось, Квинт станет точно таким же. Высокородный Варий любил белый цвет, кажется, так же, как Квинт любил черный. Белый — цвет созидания, чистых помыслов, искренних намерений. Но создавалось впечатление, что старик лишь подчеркнуто рядился в белое.

Казалось, он очень обрадовался, увидев меня. Улыбался, не сводил хитрых глаз, будто перед ним была не рабыня, а свободная имперка. А я не знала, куда деться. Хотелось забиться в угол, запереться и не выходить до возвращения Квинта.