Проданная (СИ)

Но внутри я принимала эту ужасную правду, и от этого становилось страшно. Потому что это была моя вина. Это я усадила Миру за стол. Это я! Все я!

— Что было отравлено?

Я сглотнула, закрыла глаза:

— Она выпила почти весь кувшин.

— Бондисан не оставляет шансов.

Бондисан… Я вспомнила кровавый венчик, желтую пыльцу на своих пальцах.

Бондисан. Ведь это казалось таким очевидным… Полита. Это она. Я даже не сомневалась. Подлая тварь затаилась, чтобы напасть. Гаар говорила, что она караулила в коридоре. Видимо высматривала, что мне носят к столу. От того, что у нее ничего не вышло, я испытала какое-то пугающее удовлетворение. Но в жертву ему была принесена жизнь маленькой девочки. И это казалось невозможным, неправильным. Это Полита должна была умереть!

Я посмотрела на Тимона:

— А… Я? Я тоже пила. Всего один стакан, но я пила.

Медик какое-то время молчал, будто раздумывал. Что-то тревожное мелькнуло в его взгляде:

— Тебе… повезло, Лелия… Тебе очень повезло. Лежи спокойно, иначе навредишь ребенку.

Эти слова оказались сродни заклинанию, но создавалось впечатление, что он просто хотел остановить поток моих вопросов. Ненужных вопросов. Заткнуть рот. Я расслабилась, стараясь ни о чем не думать, но это казалось недостижимым. Едва я закрывала глаза — видела Миру. Веселую, улыбчивую. Читающую по слогам, мурлычущую под нос неведомую песенку. Но тут же вспоминала, как ее губы окрасились алым, как текла по подбородку розовая пена. Внутри все переворачивалось.

Медик прав — бондисан не оставляет шансов, даже если сделать крохотный глоток. То, что я выжила, оказалось настоящим чудом, но я не хотела сейчас думать об этом. Сейчас это было слишком больно. Главным было лишь то, что малыш не пострадал.

Не думать. Не думать. Не думать… Потом, не теперь.

Я слышала, как пискнул селектор. Голос Тимона:

— Мой господин, ваша рабыня пришла в себя. Состояние стабильное.

Квинт оказался на пороге медблока буквально за считанные секунды. Я услышала торопливые тяжелые шаги, звон подкованных каблуков, и вот он уже склонялся надо мной. Упавшие волосы щекотали руку шелковым полотном. Я инстинктивно попыталась подняться, но он мягко коснулся моей щеки:

Квинт замолчал. Лишь смотрел на меня, не отрываясь, и непрерывно поглаживал щеку теплыми пальцами. И я смотрела в его глаза и не могла отвести взгляд, хоть это казалось почти недопустимым — так смотреть в глаза своему господину. Мне стало намного спокойнее, когда я увидела его. Теперь не было тревоги — оставалась лишь тихая тоска. Грусть и сожаление.

Квинт опустился на стоящий тут же стул, на котором до этого сидел медик, взял мою руку и поднес к губам, обжег дыханием:

— Я боялся потерять тебя, — низкий голос будто переворачивал все внутри. — Тебя и ребенка. Обоих.