Проданная

Огден торжествующе смотрел на меня, даже хмыкнул. Открыл, проведя пальцем по полочке ключа, и втолкнул меня внутрь. В отдалении Мира согнулась в поклоне. Паук бросил на ее беглый взгляд, пренебрежительно махнул рукой:

Та поспешила исполнить приказание.

Я ничего не понимала. При взгляде на управляющего, у меня появлялась лишь одна догадка — он просто открыто издевался надо мной. Знал, что я умираю от страха. Он даже не скрывал удовлетворения:

— Выйти можно всегда. Но не всегда можно зайти. Еще раз такой фокус едва ли удастся.

Он развернулся и вышел. Я лишь услышала, как пискнула дверь — паук меня запер. Но я так ничего и не узнала.

Военный совет завершился гораздо позднее, чем было заявлено в официальном протоколе. Спустя пять часов скучнейшего заседания я уже охотнее прислушивался к храпу отставного генерала де Во, чем к речам с трибун. Несмотря на возраст, он все еще числился военным советником и не пропускал ни одного заседания. Но подавляющее большинство из них проводил уже привычным манером — то есть спал. И всегда за моей спиной. Впрочем, всем было плевать — от некогда блестящего генерала давно не было никакого толку. Все рано или поздно меркнет. Даже звезды тухнут. Дело лишь во времени. Это неизбежно.

Я, наконец, поднялся, разминая ноги. Многочасовое сидение давалось мне с трудом — сказывалось ранение. Был задет позвоночник — медики тогда чудом возвратили мне способность ходить. Я не любил вспоминать это время, потому что чувствовал себя совершенно беспомощным. Это было недопустимым. Я постоянно думал тогда, что бы сказал мой отец, глядя на меня. И на ум не приходило ничего хорошего. Резкий, деспотичный, непреклонный. И лишь Варий, как коварная лисица, умел сглаживать острые углы. Они были половинками одного целого, отец и Варий. Для меня они так и остались неразделимыми. Я утратил отца, но все еще мог посмотреть в глаза его отражению.

А Уния после моего ранения совсем обезумела и уже не желала отпускать сына ни на шаг от своей юбки — даже уже имея собственные покои, Невий все время болтался на половине матери. Так было спокойнее. Ей. Как, впрочем, и ему. Она не хотела и слышать о службе, даже если это грозило отсутствием карьеры. Она, прочила сыну глупую «карьеру» компаньона принца Эквина, считая, что этим убережет его от всего на свете и обеспечит самое блестящее будущее. Как она повторяла на любые мои возражения: «Мальчикам так хорошо вместе. И его величество полностью одобряет эту дружбу». Когда я поступал, как подобает, забирая сына, — она кидалась в ноги Императору, рыдала, унижалась, но неизменно добивалась своего. Я никак не мог идти против воли Императора. Нет, Уния никогда не была дурой. Но от своей всепоглощающей любви она слепла, глохла, теряла разум.