Проданная

Старый чумазый ссыкун. Боялся лишних вопросов? Хотел сбыть без шума? Сколько он за меня хотел? Сам он купил меня за полторы тысячи геллеров на Форсе. Пожалуй, дадут вдвое. Не самая плохая сделка. Но на аукционе дали бы в разы больше.

Мне было даже смешно. Забрал меня на базе, протащил через половину галактики на своем корыте, чтобы запихать в дальний угол вместе с тряпьем. Когда-то давно про такое говорили: «чемодан без ручки». Я — его чемодан. И тащить тяжело, и бросить жалко. И за бесценок сбывать нет резона. Сальмар Дикан даже вызывал у меня какое-то сочувствие, если можно иметь хоть какое-то сочувствие к работорговцу — он неудачник. Создавалось ощущение, что он занимался совсем не тем, чем должен. Слишком мягкий, слишком нерешительный, слишком трусливый. Но у него было не так уж плохо. Нас хорошо кормили и даже ни разу не били. Может, просто товар такой подобрался. Покладистый.

Я смотрела, как Сальмар Дикан жался у входа рядом с двумя полуголыми девушками, краснокожими верийками. Кея и Миндат. Красивые, с блестящими смоляными кудрями, закрывающими отменные задницы. Никогда не смогу отделаться от мысли, что верийцев либо обварили кипятком, либо содрали с них кожу. Из-за неравномерного цвета. Порой казалось, что видишь прожилки сырого мяса. Но фигуры… Пышные бедра, тонкие талии. Чем однороднее кожа — тем дороже такая рабыня. И цена может достигать немыслимых значений. Девчонкам не повезло — обе были в светлых мраморных прожилках. Бросовый товар, несмотря на милые мордашки. Они служили витриной, улыбались, бросали жгучие взгляды. Казалось, происходящее вокруг их совсем не угнетало. Так и есть. Их даже не приходилось накачивать седонином для товарного вида. Я летела с ними с самой Форсы — обе, к огромному счастью, глупы. И это их выигрышный билет. Всегда мечтала быть глупой — чтобы не понимать, не задумываться, не мучиться. Все время пыталась смиряться, потому что не было выхода, но…

Порой становилось невыносимо. Особенно когда осознаешь, что ты такой же человек, как и все другие. Как свободные. Так же дышишь, так же говоришь, так же чувствуешь, так же радуешься и грустишь, так же боишься. Между нами нет разницы. Кроме той, что одни поставлены законом над другими. Злым неправильным законом.

Я сидела в этой секции уже несколько дней. Спали тут же, за расписной ширмой. Но Саклин никогда не спал, гудел установленными сутками. У Сальмара Дикана остались лишь мы трое. Верийки были слишком обычны, а я, напротив — слишком особенна. Ко мне редко приценивались, лишь глазели. И разворачивались, услышав цену. А я каждый раз выдыхала. Каждый отказ — отсрочка. Но я понимала, что так не могло длиться вечно. Как понимала и то, что ни одна имперка не купит за такую сумму комнатную прислугу. Просто утешала себя глупой надеждой.