Кайа.История про одолженную жизнь(том 1-6)

— Двадцать лет, Кайа… — сказал он, наливая себе чай. — Двадцать лет каторги за тот кошмар, что ты там устроила…

Небрежным движением он толкнул томики Уголовного уложения в мою сторону.

Мои руки начали заметно дрожать, а зубы, если бы крепко их не сжал, отбивали бы сейчас чечетку.

Вновь вернувшийся в десятикратной силе ужас, который преследовал меня годами там, принялся разлагать мой разум.

— …без права на замужество и рождение детей. А от виселицы тебя спасает только то, что… этот…

Государь произнес «этот» с заметным отвращением.

— …сам ее убил. Но, даже так, когда окончится срок твоего наказания, если, конечно, к тому моменту все еще будешь жива, ты уже станешь разбитой старухой от той тяжкой жизни, которой живут каторжане. И от всего этого великолепия…

Он указал на меня рукой, сверху вниз.

— …не останется ни-че-го.

Если этот разговор происходит наяву…

Убрав руки за спину, я ущипнул себя. Больно!

…значит, Государь желает склонить меня к чему-то.

«Государь никогда не общается с теми, кому подписывает смертный приговор». — вновь вспомнились мне слова матушки, сказанные ею перед моим отъездом сюда. — А двадцатилетняя каторга — это суть есть смертный приговор для юной барышни.

Осознав это, я почувствовал, как сердцебиение постепенно (очень постепенно!) возвращается в норму.

Я начал успокаиваться внутренне.

Император смотрит на меня, ну а я, глядя на свои туфли, молчу.

Сделав несколько глотков, он поставил чашку на блюдце и задал вопрос, на который знал ответ:

— Зачем же ты так поступила?

— Только. Затем. Чтобы. Мой. Приемный. Отец. Не. Оказался. На. Виселице. — из-за все еще продолжающегося волнения говорить внятно оказалось сложно, так что я произнес это отдельными словами.

— А ведь он вполне мог там оказаться… Своей волей я могу уменьшить твое будущее наказание во много раз, если…

Я поднял на него свой взор и, когда пауза затянулась, уточнил:

— Если?

— Если прямо сейчас поклянешься мне, что, вернись ты туда и в тот миг… — он кивнул на дисплей, а затем повысил голос, — то всего этого не произошло бы!

Я уставился на статую, позади него.

Вот я и ступил на «минное поле»…

Естественно, что ему совершенно неинтересно знать, как бы я поступил, если было бы возможным отмотать все «взад».

Да и меру наказания определяет суд, а не Государь, который лично может только помиловать.

Он спрашивает о другом."

"Отказаться от своего деяния, для Кайи равно отправить приемного отца на виселицу.

Готова ли ты, Кайа, ради смягчения своего наказания, отправить приемного папашу на виселицу? Вот в этом вопрос.

Делай свой очередной уже выбор, Кайа, ибо не делать нельзя!

— Нет, Ваше Императорское Величество! — я встал практически по стойке смирно и голос мой звучал твердо.