Призраки Орсини

Это не было сделано в порыве ярости или в состоянии аффекта. Хладнокровное убийство. Не первое…

Дино отвел взгляд в сторону, повернув голову к окну, и я видела только его профиль с напряженными скулами. Все-таки, он нервничал, судя по ходящему вверх-вниз кадыку и гулящими желваками. Но не потому, что убил этих людей. Нет. Он не хотел, чтобы я узнала.

Звенящая тишина была невыносима, она сводила с ума. Я смотрела на идеальный профиль сумасшедшего маньяка, и не знала, как сделать так, чтобы он ушел. Навсегда ушел из моей жизни.

То, что в шприце было снотворное, ничего не меняет. Я теперь знаю истинное лицо Дино Орсини, и оно вовсе не так красиво, как кажется на первый взгляд. Его чары пали, когда я взглянула в глаза маньяка, способного творить безумные вещи, сдирать кожу с живого человека, при этом ласково комментируя каждое свое действие тем же бархатистым, глубоким голосом, которым спрашивал меня: «Ты больше не любишь меня, Дреа?» Если бы я знала кто ты, то застрелилась бы на могиле Мика Купера, еще до того, как мы встретились.

Я вздрагиваю, когда он, внезапно, начинает говорить, облизав пересохшие губы, не глядя на меня, словно это для него слишком мучительно. В последствии мне будет казаться, что Дино разговаривает сам с собой, забыв обо мне, своем единственном слушателе, но это ощущение обманчиво. Я понимаю, что никто и никогда не сказал бы такого вслух другому человеку, если бы не любил…

Это не было исповедью кающегося грешника, я не искал сострадания или жалости, не пытался оправдать себя страшными, местами омерзительными и грязными воспоминаниями, через которые пришлось пройти снова, пока я говорил. О таком принято молчать и стараться спрятать прошлое на пыльный чердак, замуровав его бетонными стенами, чтобы никто и никогда не заглянул, не увидел, не открыл эту коробку со змеями. Но я нуждался… нет, я хотел. Я хотел, чтобы Андреа знала, единственная во всем мире, знала все. Я говорил ей правду. Впервые в жизни, не обманывая даже самого себя, не приукрашивая, не нагнетая, не пытаясь очернить злодеев и обелить себя. Я предстал перед ней таким, какой есть, чтобы она понимала мотивы моих поступков, глубину моих чувств к ней. Я не клялся, что буду любить ее вечно, не обещал стать другим, мы оба понимали, что, закончив говорить, я встану и уйду, чтобы никогда не вернуться и позволить ей прожить ту жизнь, которой она достойна. Я не хотел, чтобы темная сторона моего прошлого коснулась ее, но так не бывает. Нельзя быть одновременно несколькими личностями. Нельзя грязными руками прикоснуться к свету и не запятнать его. Она чуть не умерла по моей вине и заслужила знать, кто несет ответственность за ее разбитую жизнь. Это я. Я один.

Теперь она палач и ей решать.