Призрачная дорога

Сплошные завихрения.

Мускулы телохранителей, синие пиджаки, белые воротнички, дорогие часы, эрегированные микрофоны и пульсирующие объективы.

И треск, треск, треск фотографических затворов.

Из недр клубка появилась фотография на память.

Писателю такому-то от верховного.

Я благословлял судьбу за то, что не удостоился рукопожатия – рука моя была мокра и холодна.

Порыв ветра метнул россыпь капель и едва не вырвал фотографию из моих рук.

Рой загудел и понёсся прочь. Вместе с пухом и пылью на раскрытых зонтах полетела свита. На площадь обрушился ливень.

Спрятавшись в шатёр, я вгляделся в подпись на обратной стороне.

Традиции и культура.

Победа над фашизмом.

Патриотическое воспитание.

Уважение к старикам.

Укрепление боеготовности.

Отпор внешним вызовам.

Подмосковные вечера.

– Вижу, вы достойный писатель. Аж сердце радуется, – произнесла уполномоченная, рассматривая фотографию на свет. – Смотрите, какая на вас папочка. – Она придвинула ко мне кипу подшитых листов.

– Разрешите взглянуть? – попросил я.

– Извольте, – на старинный лад ответила она.

Уполномоченная преувеличила, сказав, что папка посвящена целиком мне.

Помимо скриншотов с моих постов, которые враждебные опекуны сочли компрометирующими, всё то же самое имелось и на Кисоньку. Безобидные картинки и слова трактовались с поражающей воображение фантазией.

В изобилии прилагались кассовые чеки, подтверждающие траты конкурентов на сиротку, плюс фотографии самих конкурентов.

Женщина с ярким ртом, глаза спрятаны под тёмными очками, через лицо чёрная прядь. Не хотелось бы иметь с этим ртом дело. Будь я крестом, который такой рот желает прикусить, ожил бы и убежал.

Мужчина с широкими плечами и крепкими скулами.

А вот они втроём с сироткой.

Сиротка в его крепких руках,

сиротка в её цепких объятиях,

сиротка с лысой кошкой.

– Шикарный мужик, – уполномоченная мечтательно улыбнулась, кивнув на боксёра. – Я, кстати, тоже пишу.

– Это прекрасно! – очнулся я.

– Песни. – Уполномоченная поднялась из-за стола, отперла сейф и достала из него маленькую, будто детскую, гитарку.

Усевшись обратно в своё крутящееся кресло, она сделала печальное лицо, перебрала струны и запела низким голосом женщины с судьбой:

– Я выросла у зоомагазина, – пропела она игриво, словно Кармен. – Рыбкой золотой меня не удивишь. – Кармен сменилась бывалой куртизанкой бальзаковского возраста. – Ленинский проспект, Ленинский проспект, под окнами моими ты шумишь, – закончила уполномоченная, намекая как бы на то, что вот под её окнами шумит река жизни, из которой она каждое утро зачерпывает ведром житейскую мудрость.

Мы захлопали в ладоши.

– Ленинский проспект – моя родина. Родилась там и до сих пор живу, – гордо сказала уполномоченная.