Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет

Ноябрьская эвакуация из крымских портов, из Севастополя, Керчи, Феодосии, Ялты, проходила спокойно и организованно. Паники и хаоса не было. Генерал Врангель все продумал и подготовил заранее.

Морозы отступили. Светило мягкое солнце. Ялту продувал насквозь ветер, прохладный и сильный, но на море был штиль. Несколько дней подряд к пристани шли пешком люди, тянулись подводы, обозы, экипажи, медленно тащились автомобили, груженные узлами, чемоданами, корзинами. В городе заколачивали витрины магазинов, закрывали последние лавки и кафе. Каждый, кто хотел покинуть Россию, имел возможность получить место на одном из кораблей. По всем портовым городам были развешены листовки."

"«ПРИКАЗПравителя Юга России

и Главнокомандующего Русской армией.

Севастополь, 29 октября 1920 года.

Русские люди! Оставшись одна в борьбе с насильниками, Русская армия ведет неравный бой, защищая последний клочок русской земли, где существует право и правда.

В сознании лежащей на мне ответственности я обязан заблаговременно предвидеть все случайности.

По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь, – семей военнослужащих, чинов гражданского ведомства с их семьями и отдельных лиц, которым могла бы грозить опасность в случае прихода врага.

Армия прикроет посадку. Необходимые для эвакуации суда стоят в полной готовности в портах, согласно установленному расписанию. Для выполнения долга перед армией и населением сделано все, что в пределах сил человеческих.

Дальнейшие наши пути полны неизвестности.

Другой земли, кроме Крыма, у нас нет. Нет и государственной казны. Откровенно, как всегда, предупреждаю всех о том, что их ожидает.

Да ниспошлет Господь всем силы и разум одолеть и пережить русское лихолетье.

Генерал Врангель».В порту нашлись носилки. Полковника Данилова внесли по трапу на борт парохода «Константин». Там, в тесной каюте Натальи Владимировны и Оси, доктор Потапенко сразу стал снимать повязки и осматривать открывшуюся рану.

– Ты, Павел, учти, я поклялся: если ты выживешь, я брошу пить. Когда тебя принесли, было ясно: спасти тебя может только гений, вроде Михаила Владимировича. Но я справился, я тебя спас. Стало быть, я гений. А пропивать свою гениальность – смертный грех, вроде самоубийства. У меня и так грехов довольно. Вот доплывем до земли обетованной, выпью там последнюю, забугорную, и конец. Аскетическая трезвость на всю оставшуюся жизнь, – говорил Потапенко.

Голос доктора сливался с плеском воды, гулом ветра, криками чаек. Данилов привык к боли, она не оставляла его ни на минуту, туманила голову, глушила звуки, путала мысли и лишь иногда слегка притуплялась благодаря морфию. Тогда он засыпал, ему снились Таня и маленький Миша.