Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет

Он, как и Федор, надеялся, что перед началом дня удастся поспать хотя бы полчасика. Драгоценное время уходило. Автомобиль продолжал стоять посреди пустой площади. Федор взглянул на Петерса и подумал, что тот опять отключился. Но нет. Из-под прядей, упавших на лицо, слышалось сиплое мурлыканье. Заместитель Дзержинского напевал какую-то печальную латышскую песню.

– Товарищ Агапкин, вы бы растолкали его хорошенько, – взмолился водитель, – седьмой час, мне в гараж успеть заскочить, и вам уж пора заступать на службу.

– На службу! – испуганно повторил Петерс. – Нет, сначала домой, на Сивцев! Поехали на Сивцев."

"Он наконец назвал адрес, и через двадцать минут Федор втащил его на третий этаж бывшего доходного дома. Петерс сумел найти ключи в кармане куртки, но никак не мог попасть в замочную скважину. Руки его тряслись. Федор открыл дверь и хотел тут же уйти, но Петерс не отпустил его. По бледным щетинистым щекам несгибаемого чекиста катились слезы.

– Товарищ Агапкин, тебя как зовут?

– Федор.

– Федя, давай, что ли, чаю выпьем? Плохо мне, Федя, совсем плохо. Не уходи.

В квартире было тихо, чисто. В ванной из крана текла теплая вода. Федор заставил Петерса умыться, отвел его в гостиную, усадил на диван. От прежних хозяев осталась добротная дубовая мебель и несколько акварельных портретов, писанных одной и той же, искусной и легкой рукой.

Пожилой господин с аккуратной бородкой, в пенсне. Белокурая дородная даме в газовом шарфе на плечах. Круглолицый подросток в гимназической тужурке. Барышня с роскошными пепельными косами, в голубом русском сарафане, с веночком из васильков на голове.

– Гуд морнинг, ледиз энд джентльмен, – пропел Петерс, шутовски поклонился портретам, на заплетающихся ногах добрел до дивана и упал на него лицом вниз.

Федор нашел в кухне жестянку с настоящим черным чаем, разжег примус. В буфете в вазочке лежало несколько кусков колотого сахару, белые сухари в ситцевом мешочке.

Петерс выпил стакан крепкого чаю, сжевал сухарь, закурил и произнес уже совсем другим, вполне трезвым голосом:

– Вот так-то, Федя. Такие дела. Не выношу я женских рыданий. Вообрази. Несчастнейшее в мире существо тихо, безнадежно плачет перед тобой, а ты, вершитель революционной справедливости, должен ее допрашивать. Сволочи мы все, Федя. Мразь кровавая. Я, знаешь ли, вообще не пью. А тут развезло.

– Ничего, товарищ Петерс, с каждым может случиться, – мягко заметил Федор, – работа нервная, время тяжелое.

– С каждым? – он прищурил воспаленные глаза. – Нет, врешь. Это злодейство особенное, нечеловеческое. Когда ее уводили, я думал, не выдержу. Хотелось достать револьвер, перестрелять их всех к черту либо самому себе пулю в лоб. Она же мне поверила, дурочка, стала рассказывать о себе, как доброму другу.