Принадлежать им

За стеной спят самые близкие, самые дорогие для нас люди.

Когда-то я думал, что в этом мире мне никто не нужен.

Кроме брата.

Теперь я вспоминаю себя, того, прошлого, и думаю, что редким дебилом был.

Мне нужна моя жена. Мой сын. Мой брат. Мой племянник. Семья моя нужна.

Без этих людей я — просто бессмысленный символ, вытащенный из кода, ничего не значащий.

И лишь поставленный правильно, в связь с другими символами, я начинаю жить.

Они делают меня живым.

Настоящим.

Эпилог. Дана. Простить... и отомстить

— Мама! Мама! Лови меня!

Визг Тимошки оглушает, и я едва успеваю поймать его, летящего по детской водной горке.

И тут же, следом — Андрюшку! Он скользит молча, лишь улыбка до ушей! А у меня екает в груди каждый раз, когда вижу эту его улыбку. Так, наверно, Серый улыбался в детстве. Сейчас не дождешься ведь…"

"Его брат улыбается охотно, и так заразительно. А Серый пока что ни в какую. Иногда лишь замечаю что-то похожее на усмешку, но это только тень эмоции.

Зато его сын сполна меня одаривает теплотой.

Мы плещемся в бассейне, смеемся, потом я чуть-чуть учу Андрюшку плавать.

У них двоих столько энергии, что я за ними не успеваю!

Устав, выбираюсь на шезлонг, накидываю легкое платье, закрываю глаза…

— Папа! — пищит Тимошка, — иди сюда!

— Папа! — вторит ему Андрюшка, — папа!

Вздрагиваю чуть-чуть, но позы не меняю, глаза так и оставляю закрытыми. Да и не надо мне видеть их, этих бессовестных обманщиков, чтоб понимать, что они сейчас оба на меня уставились.

Чуть-чуть прогибаюсь в пояснице, делая позу более завлекательной. Не сильно, нет… Просто… Ну… Могу я повернуться так, как удобней? Ну вот…

Повернулась.

Слышу детский гомон, плеск воды и… хрипловатый голос Артема. Он что-то объясняет сыну о том, что сейчас поплавать не получится, и вообще, им пора завтракать…

А его брат молчит.

И смотрит на меня.

Взгляд настолько горячий, словно внезапно на небе второе солнце взошло.

— Мама! Мама! — мои мальчики поесть никогда не против, — мы завтракать!

— Идите, — говорю я, — Ангелина Степановна уже накрыла, наверно.

Мальчики, весело топоча, уносятся прочь, а я все лежу. Потому что…

Злюсь!

Верней, пытаюсь в себе эту злость обнаружить, хотя бы отголоски ее.

Но все тщетно.

Я перестала злиться на своих сумасшедших мужчин еще ночью, когда укладывала спать их сыновей. Сначала одного, слава богу, Андрюша быстро уснул, а затем второго. Тимоша никак не хотел укладываться, несмотря на заверения сонной няни, что буквально минуту назад еще крепко спал.

Я отпустила ее спать в ее флигель, а сама легла рядом с сыном. И как-то незаметно уснула.

Утром, обнаружив перебравшегося к нам ночью Андрюшу, укрыла их обоих одеялом, и вышла из комнаты.

И замерла, изучая двух стражей, судя по всему, проведших тут всю ночь.