Мир приключений, 1969 (№15)

Может ли человек быть в претензии в подобных случаях?

— Но мой случай не подобен. Единственный и исключительный. Тут речь идет о самой жизни."

"— Тем более. Я исходил из непреложного биологического закона: жизнь есть благо. Лучше жить как-нибудь, нежели оставаться в смертном небытии. А если лишение человека жизни — злодеяние, то обратное должно считаться гуманным.

— Простите, профессор, но в моем случае злодеянием оказалось возвращение к жизни. Гуманнее было бы сжечь мой мозг в крематории вместе с моими останками. К несчастью, вы сумели вживить его в какую-то оболочку и возродить в нем мое сознательное человеческое бытие.

— И это вы считаете злодеянием?

— Да, профессор. Для подопытного ваш эксперимент обернулся злом. Я познал свою трагедию и трагизм своего нового, жалкого существования. Чародей выступил в роли злого гения, Мефисто. Он сыграл со мной злую шутку — воскресил меня на муки. С позиций гуманизма такой эксперимент вообще бессмыслен. Погибший не горюет по поводу своей гибели. Оставаясь мертвым, я не страдал бы. А вы заставили меня переживать мое страшное горе. Я глубоко несчастен.

— И вы не испытываете никакой радости бытия? Совершенно?

— Абсолютно. Физиологически результат эксперимента, как я признал, безукоризнен. Но вы не учли, профессор, сложное душевное состояние человека, мозг которого попал в чужое тело.

— Наивный упрек. Нам в полной мере известно, какими сложнейшими психологическими производными чревата проблема трансплантации головного мозга. Для врача это элементарно. Мы предвидели даже такой поворот: синтезированный нами квазигомункулус, когда он восстанет из пепла и воспрянет духом, может предстать перед нами грозным истцом и даже прокурором. Мы все учли. И сознательно на все пошли. Противное означало бы отказ от эксперимента.

— Вы смело пошли на все, а пожинать горькие плоды эксперимента выпало на мою долю. На вас ложится моральная ответственность за те душевные муки, за тот душевный разрыв, которые я испытываю.

— Разрыва уж во всяком случае не должно быть: весь ваш душевный мир целиком остался при вас. Именно душа, то есть личность, сознание, ваше «я» переселены нетронутыми.

— Но вместе с тем — и даже именно потому — произошло трагическое раздвоение индивидуальности. Каждый Джексон всегда был и оставался одним и тем же Джексоном. И для себя, и для других.

— Для других — не всегда. Человек может скрываться под подложными документами. Или играть роль на сцене, к чему вы, конечно, привычны.

— Но во всех случаях подлинная личность установима. Я же скрываюсь в подложном теле. Я вынужден всегда играть чуждую мне роль в несмываемом гриме. Здесь истина неуловима. Потому что она двойственна. И эта двойственность моего существования трагична. Я раздираем ею.