Женский приговор

– Проснулась? Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Слушайте, можно я оденусь?

– Да, конечно, давай. Овсянку на тебя варить?

– Варите.

Постаравшись придать себе элегантный вид, насколько это можно с огромной шишкой на затылке, Наташа вышла на кухню, где Глущенко накрывал на стол. К своему изумлению, Наташа увидела готовую яичницу, нарезанный сыр, и в плетеной корзиночке вдруг оказалось несколько сухарей.

– Откуда эта роскошь?

– Нет, я, конечно, старый холостяк, – сказал Альберт Владимирович сварливо, – но думал, что такого запустения, как у тебя, не бывает. Пришлось в шесть утра мчаться домой хоть за какой-нибудь пищей.

– А магазин?

– А магазин, Наташа, работает с восьми до двадцати. Перерыв с тринадцати до четырнадцати. Это тебе для справки, если вдруг соберешься там хоть раз в жизни побывать.

Глущенко поставил перед ней тарелку с кашей.

– Ешь. Тебе надо как следует подкрепиться.

Наташа послушно заработала ложкой. Глущенко сел напротив и тоже начал есть.

– Спасибо, что так возитесь со мной, – сказала Наташа неловко, чтобы нарушить повисшее между ними молчание.

– Можно на «ты».

– Ну не знаю… Как-то неудобно.

– Да брось! Все-таки я вчера тебя голую видел.

Чувствуя, что кровь приливает к щекам, Наташа отложила ложку.

– Ну так вы же вроде врач, – промямлила она.

Глущенко засмеялся:

– А я без халата был.

Наташа вспомнила, что вчера ей совсем не было стыдно, наоборот, она чувствовала полное доверие к Альберту Владимировичу и от этого оставалась спокойна.

– Ну и гордитесь до пенсии, – фыркнула она.

– Хорошо, Наташа, так и поступлю. Просто хочу сказать, чтобы ты на этот счет не волновалась. Я увидел и сразу забыл.

Она пожала плечами.

– Ты мне очень дорога, – продолжал Альберт серьезно, – только я сильно ошарашен, поэтому несу всякую чушь. Знаешь, это очень странно – понять, что твоя мечта долго была рядом с тобой. Невероятно, днем я орал на тебя, злился, а потом бежал домой и мечтал о своей сестричке, и это тоже была ты. Я даже больше тебе скажу: иногда я думал, что мог бы влюбиться в тебя, если бы не любил ту безымянную сестричку.

Наташа подалась к нему, чтобы поцеловать и поскорее сказать, что тоже его любит, и так сколько времени потеряно, но Глущенко вдруг резко отодвинулся, поднялся со стула и отошел в другой угол.

– Молчи, Наташа, – почти выкрикнул он, – ничего не будет.

– Что?

Она тоже встала, чувствуя, что надо срочно что-то делать, ловить ускользающий шанс, найти единственное верное слово, но уже понимала, что ничего не получится.

– Молчи, прошу тебя. Я поддался слабости, сказал то, чего не нужно, но не наказывай меня за это, пожалуйста. Прости! Наташа, да, я люблю тебя. Это правда. Но это все.