Придон

Гелия улыбнулась мудрой улыбкой женщины, у которой есть тайное оружие.

– Вы посмотрите на себя. Каждый из этих головорезов мечтает оказаться у ваших ног. И мечтает служить вам. Служить и выполнять ваши капризы.

Итания на ходу невольно покосилась в большое зеркало из отполированной бронзы. Да, она все еще прекрасный цветок, как ее называли льстецы. Чуть похудела от лишений, но не настолько, чтобы опуститься до уровня простых женщин. У нее все такие же глаза, длинные загнутые ресницы, безукоризненная фигура, а ее грудь все так же упруга, хотя для ее хрупкой фигуры великовата… на ее взгляд, однако мужчинам, судя по их взглядам, так не кажется.

– Артане могут думать иначе.

– Артане тоже мужчины! – возразила Гелия. – И да простят мне наши боги, но они даже больше мужчины, чем наши слюнтяи.

– А что? – ответила служанка задорно.

– Ты же только что боялась их!

– А уже перестала. Видно же, что они за люди…

– О, это настоящие мужчины…

В двери последнего зала, даже не в двери, а в распахнутые врата, бил яркий солнечный свет. Видно было, как по площади проносятся всадники, слышен сухой стук неподкованных копыт. Итания невольно ускоряла шаг, сердце стучало все чаще, служанка едва не бежала следом.

До распахнутого солнечного мира оставалось рукой подать, но из полутьмы вышел огромный обнаженный до пояса воин и загородил дорогу.

– Принцесса, – сказал он доброжелательно, – дальше нельзя.

Она остановилась, окаменев, но собралась с силами, гордо вскинула голову.

– Наш вождь Придон, – ответил воин почтительно и с таким благоговением, будто говорил о боге.

Воин слегка поклонился.

– В походе вождь или походный князь выше племенного вождя, князя или даже тцара. А Придон для нас – и вождь, и брат, и наша душа.

Она произнесла глухо:

– Почему мне дальше нельзя?

– Он сказал… – начал воин с неловкостью, остановился, голова его чуть повернулась, он к чему-то прислушивался, широкая улыбка осветила суровое лицо. – Он сказал…

Внизу простучали частые шаги, в проеме возникла гигантская темная фигура. Солнце било в его широкую спину, Итания не рассмотрела лицо, но голос грянул знакомый до боли и щемящего ужаса:

– Он сам скажет!.. Итания, в городе все еще неспокойно. Она вскинула голову, чтобы смотреть ему в лицо, а не в обнаженную грудь, больше похожую на выкованные из светлой меди широкие латы.

Придон взял ее за плечи, глаза с тоской и нежностью впились в ее лицо. Твердые губы раздвинулись в примирительной усмешке.

– Твоим и останется. Но сейчас еще буянит всякая мразь. Извини, но это куявы. Ваши озверевшие слуги и скинувшие ярмо рабы. Вообще-то надо бы их всех под нож, но… как-то не поднимается рука резать тех, кто издали встречал нас с таким ликованием! Пойдем.