Презумпция виновности

Второй прибил к земле. Двоих, подстреленных капитаном, добивал сам капитан и Желябин.

– Пресвятая Богородица, – сипел Ермолаич, пытаясь поднять выпавшую из рук палку. – Они, твари, тропу сдвинули… В прошлом году на километр дальше была…

– В жизни не думал, что такое может происходить в полусотне верст от Белокаменной, – беззвучно, как ему показалось, признался Сидельников."

"Кряжин признался себе в другом. Он бы все отдал за то, чтобы узнать, где сейчас второй. Куда ушел и почему не вызвал аппетита у серых разбойников. Даже как-то странно, что те оставили его в покое, занявшись всего одним. Когда есть возможность валить двух баранов, волки обычно валят двух.

– Может, мы успели только на второе?

Советник посмотрел на муровца: шутит, это хорошо.

И они подошли к тому, над чем, захлебываясь и давясь от удовольствия, урчали волки.

Сейчас было трудно определить возраст и антропометрические данные. Скорее всего, это был тот, в перспективах которого сомневался проводник.

Так выглядит, наверное, чемодан с вещами, выброшенный с балкона женой неверного сердцееда: пуховик, джинсовая рубашка, джинсовые брюки… Разница заключалась лишь в том, что ревнивая жена в аффекте не станет рвать вещи суженого в клочья и пачкать их кетчупом. А сам неверный… Ему сейчас, наверное, можно было простить все.

И таксиста на Волховской, и Головацкого, если он его рук дело, и все остальное, что он натворил до приезда в Холмск. Он прощен богом в тот момент, когда почувствовал первую боль от вошедших в него клыков чудовищ…

– Я… если вдруг… – сказал Сидельников, лишь с третьего раза попадая сигаретой в рот. – Умирать когда буду… я вспоминать не счастливые моменты начну… а эти минуты. Я до сих пор не верю, что стою здесь, меж двумя деревнями, в ботинках «Саламандер»… рядом с недоеденным человеком.

– Прими, господи, душу его… – поддержал Ермолаич, истово крестясь и снова роняя палку.

– Не минуты, – хрипло возразил Желябин, держа что-то в руке. Он смотрел на это что-то так, словно видел впервые. – Сорок две секунды.

Сглотнув непроходящий комок, Кряжин шагнул к нему и подтянул к себе кулак майора. В нем был зажат старенький, потерявший никелированную свежесть секундомер.

– Ты что, засекал время?! – Изумление советника было столь велико, что сигарета его, описав полукруг, повисла на губе, как отвес.

– Долгая история… – пропыхтел Желябин. Кажется, он уже начал приходить в себя. И, поскольку его могли счесть за ненормального, он все же снизошел до объяснений: – Папа… Мой папа в мои десять лет, когда меня в очередной раз избили во дворе, подарил мне этот секундомер. Сказал: твой страх – ничтожество. Если не веришь – проверь. Включи его, когда станет страшно, и выключи, когда страх минует.