Прерывистый шепот

Ее светло-русые волосы собраны в тугой пучок, но, вместо того чтобы придать ей строгий вид, затейливая прическа только подчеркивает ее идеальные кукольные черты. Она похожа на маленькую птичку, такую грациозную и хрупкую – и Боже… столь невыносимо юную. Я прислоняюсь к стене и качаю головой. Если я не вырвусь из этого безумия, то просто сойду с ума.

После того как она закончила свою партию, я ухожу. Но вместо того чтобы направиться к выходу, иду в обход прямо за кулисы к большому столу, где посетители оставляют цветы, предназначенные специально для танцоров. Странный способ, но мне подходит. И как всегда, я оставляю одну розу и иду к выходу.

Бьянка– С тобой хочет поговорить отец, – говорит мама.

Не обращая на нее внимания, я заворачиваю последний из своих костюмов в тонкую белую бумагу, расправляя полупрозрачную ткань фатиновой юбки. Затем я складываю ее в большую белую коробку, где уже хранятся остальные мои костюмы, и закрываю крышку. Все, что осталось от моей карьеры профессиональной танцовщицы, теперь будет пылиться в этой коробке. Я не ожидала, что все закончится так быстро. Звезда Чикагского оперного театра, которая в шестнадцать лет стала примой-танцовщицей в своей труппе, покидает балет и уходит на пенсию, едва достигнув двадцати одного года. Пятнадцать лет упорного труда насмарку из-за какой-то глупой травмы. Когда я поворачиваюсь, чтобы поставить коробку на дно шкафа, мне хочется разрыдаться, но я сдерживаю слезы. Какой в этом смысл?

– Он у себя в кабинете, – продолжает мама. – Не заставляй его тебя ждать, Бьянка. Это важно.

Я жду, пока она уйдет, затем направляюсь к двери, но, остановившись перед столиком, смотрю на хрустальную вазу, в которой стоит одна-единственная желтая роза. Обычно после выступления я передаю все полученные цветы в детскую больницу. Но это единственная, которую я оставила себе. Я протягиваю руку и провожу по ее длинному гладкому стеблю, обвитому желтой шелковой лентой с золотистыми узорами. Последние полгода после каждого выступления мне оставляли всего одну розу. Никакой записки. Ни подписи. Ничего. Что ж, эта будет последней.

Я выхожу из комнаты и направляюсь вниз, в самую дальнюю часть дома, где находятся кабинеты моего отца и брата. Несмотря на то что тупая боль в спине почти прошла, я уже давно перестала себя обманывать, что это несерьезно. Ведь я больше никогда не смогу выдержать шестичасовые тренировки пять раз в неделю.

Дверь кабинета моего отца открыта, поэтому я без стука вхожу внутрь, закрываю дверь и встаю напротив его стола. Он не обращает на меня никакого внимания, а просто продолжает что-то писать в своем кожаном дневнике. Такой человек, как Бруно Скардони, никогда не признает людей равными себе, во всяком случае не раньше, чем посчитает это нужным.