Предатель. В горе и радости (СИ)

Я волнуюсь не из-за ранимой и чувствительной души Гордея, который сильно пострадает от увиденного. Не-а.

Я боюсь, что он почувствует ко мне отвращение, если вскроется физическое насилие со стороны Вячеслава. Я стану для него грязной.

— Гордей, ты просто не понимаешь…

— Понимаю, Ляль, — глаза у него темные и мрачные. — Но я уже не могу шагнуть назад. Не проси меня об этом.

— Это ведь ничего не изменит, — стискиваю в пальцах сэндвич и высказываю свою тихую догадку. — Ты хочешь увидеть и подтвердить, что ничего не было. Успокоить себя.

— А ты этого не хочешь? Успокоить себя?

— А если мы себя не успокоим? Если…

— Тогда будет, что осознать, сделать выводы и принять правду, Ляль. И не поодиночке, а вдвоем.

?

Глава 45. Мы любили

— Ты меня не слышишь… Ты не должен это видеть, если… Гордей, неужели ты не понимаешь?

Стою у окна спиной к Ляле и курю.

— Я должен. Я тебе уже говорил.

— Чтобы что? Чтобы проникнуться ко мне брезгливостью и отвращением?

— У меня сейчас брезгливость и отвращение ко всей моей жизни, Ляль, — выпускаю густые клубы дыма, которые лижут стекла и расходятся волнами в разные стороны. — И касается она только моего отца.

Я должен увидеть и осознать, чего мне стоили сыновье доверие, чувство несостоятельности перед отцом и признание его авторитета в том числе и в моем браке с Лялей.

Увидеть и осознать, что стоит доверять самым незначительным тревожным звоночкам не только с чужими и посторонними людьми, но и с близкими и родными.

Какой жестокий и отвратительный урок.

Твой отец, который был десятилетиями примером и авторитетом, оказался извращенцем и, возможно, насильником.

И этот извращенец воспитывал меня. Его кровь в моих венах. И мне не избавиться от воспоминаний, в которых я счастлив в играх с папулей.

— Гордей.

— Ляль, достаточно.

Следил за моей женой, поил гормонами и глумился над тем, что я бешусь и ничего не понимаю. Наверное, кайф ловил от того, что Ляля была на его стороне. От того, что он главный в моей семье, а — глупый мальчишка.

— Гордей!

Ляля с криками тянет меня за плечо:

— Гордей!

Я выныриваю из плотного тумана ярости, и мою правую кисть охватывает боль, а на стекле кровь и паутина тонких трещин.

Мне обещали, что стекла мне поставили в кабинете противоударные и прочные, ведь панорамное остекление на высоких этажах требует особого подхода, но они не выдержали нескольких ударов во вспышке неконтролируемого гнева.

— Гордей… поэтому я и говорю…

Как мастерски сработал мой отец.

Ему удалось отдалить меня и Лялю друг друга и лишить доверия, а ведь как мы любили.

Мир останавливался и затихал при прикосновениях и поцелуях, а наше дыхание становилось одним на двоих, как и сердцебиение. И все это мы потеряли.