Предатель. После развода (СИ)

Вот сейчас я верю, что он не позволит отказаться от него, от нашего прошлого и будущего.

В нем и во мне нет больше злости, обид, ревности и претензий. Мы их, наконец, выговорили и прожили.

— Я сейчас начну плакать, — сипло говорю в грудь Германа, — и замараю тебя соплями и слюнями.

— Марай.

— Прекрати.

— Нет.

И я плачу, громко всхлипывая и дергая плечами, а Герман стискивает меня в теплых объятиях крепче.

Рубашка под моим лицом становится влажной и скользкой, но я никак не могу остановиться.

Я думала, что с мамой выплакала все, что могла, но нет. Выливаю на Германа все слезы, которые накопились за два года одиночества.

Но я все же затихаю и измученно шмыгаю. Герман прижимается щекой к моей макушке и хрипит:

— Прости меня, Анфиса, прости.

Глава 61. Ты всегда была моей

Сидим в коридоре на полу, плечом к плечу.

Я опухшая и зареванная. Шмыгаю, а кожу аж щиплет от слез. Герман достает из кармана пиджака платок и протягивает мне.

— Какой ты заботливый."

"Опять прыснула на него ядом, но я не со злости.

— Да, такой, — Герман хмыкает.

— Такой, — печально соглашаюсь и вытягиваю платок из его пальцев.

— И я хочу заботиться о тебе.

Прижимаю платок к глазам и зажмуриваюсь, будто пытаюсь выжать из себя последние слезы.

— Я тоже хочу, — опять горько всхлипываю, — чтобы ты обо мне заботился.

Нет смысла лгать после того, как я всю рубашку Германа залила слезами.

— Но боюсь… — у меня плечи вздрагивают.

Убираю платок с лица и всматриваюсь в темные глаза Германа, тихо повторяя:

— Боюсь, Гера. Второй раз я всего этого не переживу.

— Мне тоже страшно, — честно отвечает он.

Я хочу видеть по утрам его лицо, по которому буду пробегать кончиками пальцев в желании ненавязчиво разбудить. Он сквозь сон будет морщить нос, а я рассмеюсь, и вот тогда он проснется.

Хрипло скажет:

— Доброе утро.

Опять слезы катятся.

— Я люблю тебя, — поглаживает мою щеку. — Фиса, позволь мне быть рядом. С тобой, нашими вредными детьми, которые почти во всем похожи на нас.

— Я даже боюсь тебе сейчас сказать, что тоже люблю тебя, — всхлипываю, — потому что вдруг опять разлюблю?

Он хмурится и смахивает с щеки слёзы.

Наклоняется и на выдохе касается моих губ нежным и невесомым поцелуем, от которого по венам растекается теплая густая патока.

— Если мы себе не дадим еще одного шанса, — отстраняется и ласково вглядывается в глаза, — то будем жалеть. И это хорошо, что нам страшно, Фиса.

— Да?

— Если мы боимся потерять то, что обрели и обретем, то будем это беречь, — печально улыбается. — Мы теперь знаем цену того, что потеряли.

— Ты бываешь таким убедительным, — смеюсь сквозь слезы и утыкаюсь носом в платок, который пахнет тем самым апельсинчиком, который толкнул нас к поцелую.

Делаю глубокий вдох и стараюсь запомнить этот момент во всех деталях.