Ученица. Предать, чтобы обрести себя

– Я в больнице.

Наступила тишина, потом он сказал:

– Мы приедем.

Через пятнадцать минут они уже были здесь, и мы втроем уселись на бледно-голубой диван в ожидании известий. Я грызла ногти, мама щелкала пальцами, а отец сидел неподвижно прямо под настенными часами.

Шону сделали томографию. Врач сказал, что рана грязная, но ущерб минимальный. А потом я вспомнила, что говорили врачи в прошлый раз: из черепно-мозговых травм самые опасные те, которые выглядят безобидно. Мне стало стыдно за свою панику, за то, что я привезла Шона в больницу. Отверстие в кости оказалось небольшим. По словам доктора, оно могло затянуться самостоятельно, а можно было закрыть его металлической пластиной. Шон сказал, что ему хотелось бы видеть, как рана заживает, и врач закрыл отверстие кожей и зашил его.

Мы забрали Шона домой около трех утра. Машину вел отец, мама сидела рядом с ним, а я устроилась на заднем сиденье с Шоном. Все молчали. Отец не ругался и не читал нравоучений. Вообще-то он ни разу больше не говорил о той ночи. Но в его взгляде было нечто особенное. Он ни разу не посмотрел на меня. И я поняла, что развилка уже близка. Дальше мне предстоит идти одной дорогой, а ему другой. После той ночи уже не было вопросов – уезжать или оставаться. Мы словно оказались в будущем, и я уже уехала.

Сегодня, вспоминая ту ночь, я думаю не о темной дороге, не о лице брата, залитом кровью. Я думаю о зале ожидания, голубом диване и белых стенах. Я чувствую больничный запах. Я слышу тиканье пластиковых часов.

Напротив меня сидит отец. Когда я смотрю в его нахмуренное лицо, мне все становится ясно. Истина настолько проста, что мне странно, как я не понимала этого раньше. А истина такова: я – не хорошая дочь. Я предатель, волк среди агнцев. Во мне есть что-то другое, и это плохо. Мне хочется подбежать к отцу, выплакаться на его коленях, пообещать, что я никогда больше так не поступлю. Но я волк. Я продолжаю лгать, а отец чует ложь. Мы оба знаем, что, если я снова найду Шона на дороге всего в крови, я поступлю точно так же, как сейчас.

Я не сожалею, мне просто стыдно.

Конверт пришел через три недели, как раз тогда, когда Шон поднялся на ноги. Я, не дыша, вскрыла его. Мне предстояло узнать приговор, после того как вердикт о виновности был уже вынесен. Я сразу же посмотрела баллы. Двадцать восемь! Я проверила снова. Я проверила свое имя. Ошибки не было. Каким-то чудом – ничем иным это быть не могло! – я все сдала.

И я сразу же решила никогда в жизни больше не работать на отца. Я поехала в единственный магазин в городе и подала заявление об устройстве на работу – упаковщицей продуктов. Мне было лишь шестнадцать, но менеджеру об этом я не сказала, и он нанял меня на сорок часов в неделю. Моя первая смена начиналась в четыре утра на следующее утро.