Право сильнейшего. Дочь воина. Невеста воина (сборник)

В общем, я заполучила внимание публики, более того, публика была заинтригована, следовательно, переходим непосредственно к действу:

– Эйтна-а-а! – заревела я и рванула к гадюке.

– Дитя? – Эйтна-хассаш тоже поднялась, несколько удивленная моим поведением.

Но что она – лицо папандра я никогда не забуду!

Преодолев стометровку секунд за десять, я упала на колени, обняла черномотанку за ноги и как завою:

– Помогитеээээ, меня все убииииить хотяааат!

В зале зашумели. Растерявшаяся гадюка неловко попыталась меня отодвинуть, но какое там – я вцепилась, как клещ с Каны, а там такие экземпляры водятся, что оторвать можно лишь с куском мяса, и никак иначе. В общем, держалась я крепко, а вопила громко.

– Эйтна-хассаш, спасите! Вы единственная справедливость на Иристане! Вы свет надежды всех верующих! – Про верующих не ведаю, зато красиво звучит. Ну, а теперь лесть водопадами: – Вы самая праведная власть на планете… Помогитяааааа, убивають!!!

Вопли и причитания не помешали мне совершить величайшую гадость – смазать ее обувь моим новосотворенным клеем под прикрытием попытки облобызания. Ловкость рук и судорожные движения, вроде как обнимающие ноги «самой справедливой власти на планете», позволили мне как открутить колпачок, так и активно извазюкать как подошвы ее обуви (что эйтной осталось незамеченным), так и ноги, для чего, собственно, я под юбку залезла и голени обмазала, торопливо выдавливая все из тюбика. Но едва ведьма почуяла неладное, я вскочила, выяснив попутно, что мы с ней одного роста, и полезла обниматься, сопровождая все это визгливыми воплями:

– Вы моя последняя надежда-а-а-а-а-а! – «А» тянула долго, ровно секунд пять, пока распыляла флакончик с неподдельными феромонами… спецом на ладони постаралась. Что радует – эта гадость при попадании на кожу неощутима, потому как не влага, эйтна и не заподозрила ничего. – Я не беременная-а-а-а-а!

Мстительно провыла, и вот после этого я моментально отпрянула на пять шагов, замаскировав столь быструю ретираду имитацией спотыкания и падения, для чего якобы и отступила, пытаясь вернуть равновесие. Поймал меня Нрого, его руки я сразу узнала, он же и возмущенно вопросил на весь зал:

– Киран, твой отец солгал мне?

С этого момента театр перестал принадлежать одному актеру, и теперь мы выступали дуэтом.

– Да! – патетично воскликнула я. – Но моя любовь к тебе, воин Нрого, не позволила скрывать истину!

– Тшакарра, – почему-то выдал папандр.

Так как в процессе своего отступления я сравнялась с ним, Нрого и Аром, мои слова: «Все только начинается, папочка!» – услышали только они.