Правила бунта

Я думаю об этом, сидя на английском следующим утром, изображая такое скучающее и надменное выражение, что даже Рэн, развалившийся на кожаном диване под окном, бросает на меня насмешливый взгляд «Кто насрал в твои кукурузные хлопья?».

Я чувствую себя грязным. В данный момент нельзя называть меня мужчиной, это слишком великодушный титул. Я голем, созданный из пылающих мешков с дерьмом и мусором. В другом конце комнаты Карина сидит рядом с Марой Бэнкрофт. Я чувствую, как она пульсирует от смущения и гнева — ее настроение порождает жар, который можно почувствовать даже с другой стороны логова Фитца. Он покрывает мою кожу волдырями, вызывает радиационное отравление, опаляет нервные окончания, и все же, похоже, больше никто не страдает от него. Никто, кажется, даже не замечает.

Девушка не смотрела на меня с тех пор, как вошла в комнату и бросила сумку у своих ног. Как и обещал ей вчера вечером, я тоже не смотрю на нее. Не напрямую. Тем не менее, скрытно наблюдаю за ней краем глаза. Мой взгляд блуждает по комнате, перескакивая с белой доски в передней части класса на потолок, в окно, но единственное, на чем я могу сосредоточиться — это девушка в ярко-фиолетовых джинсах на другой стороне комнаты.

Скоро мне придется трахнуть случайную незнакомку в «Косгроув», чтобы убедить своих друзей, что мне наплевать на Карину. Хотя это не так. Реально, черт возьми. Я не могу перестать думать о ней. Не могу перестать злиться на ее любопытную задницу. Не могу перестать думать о том, какая она чертовски милая, когда злится. Я бы заплатил кому-нибудь хорошие деньги, если бы они могли подсказать мне, как выкинуть из головы образ ее тугих маленьких сосков, торчащих из-под футболки. Это было бы чертовски здорово.

Я не могу ею интересоваться. Просто не могу. Поэтому притворяюсь.

Моя незаинтересованность требует, чтобы я был убедителен. Я зеваю. Тыкаю кончиком шариковой ручки в блокнот. Вытягиваю ноги, скрещиваю их в лодыжках и не смотрю на Карину Мендоса.

Фитц все еще болтает о графе Монте-Кристо, и я отключаюсь. Когда улучаю минутку, возвращаясь в реальность, не могу не нарисовать картину того, что происходило между моим другом и тем ублюдком в лабиринте на днях. И мои внутренности скручиваются в узлы. Моя неприязнь к Фитцу, которая раньше, возможно, была немного необоснованной, теперь кажется совершенно оправданной. Слишком гладкий. Слишком отполированный. Слишком чертовски крутой. Он учитель английского в академии для избалованных богатых детей, черт возьми, и ходит по этому месту, как будто написал «Над пропастью во ржи». Фитц нихера не крутой. Он — гребаная крыса, а я не люблю гребаных крыс.

Если он сделает что-нибудь, чтобы испортить отношения с Рэном, и я имею в виду все, что негативно повлияет на моего друга, я уничтожу его.