Жребий праведных грешниц

Ссыльно-раскулаченным полагалось брать с собой носильные вещи, утварь – не более того, что помещается на одни сани или в телегу. Данилка этим пренебрег. Нагайкой выгнал из дома хозяина, его жену с молочным младенцем, троих детей. Они успели схватить только верхнюю одежду. Так и двинулись в сопровождении одного из бойцов в сторону сборочного пункта раскулаченных, где будет сформирован обоз на Кулай, от Погорелова сорок верст.

Данилка торопился, чтобы потешиться вторым актом спектакли. Он обожал театр – там на сцене все придуриваются. Устраивал свои постановки одной и той же пьесы, не надоедало. Наслаждаться людской подлостью он мог бесконечно.

– Теперь это все ваше! – зычно объявил Данилка, махнув за спину, на дом раскулаченного. – По революционной справедливости, добро кулака-кровососа принадлежит вам! Разбирайте! Оценку завтра произведет председатель сельсовета. Корова – рупь, самовар – копейка! – загоготал Данилка.

Он ожидал, что погореловцы бросятся, расталкивая друг друга, хватать дармовое, тащить скот…

Но они стояли молча.

Раскулаченный мужик не был богатеем. Под кампанию попал, потому что приютил поповен – трех девок, которые оказались на улице, когда арестовали отца Серафима с женой. Поповен зачислили в батрачки, что и послужило основанием для раскулачивания. Теперь несчастные девки стояли в стороне, сцепившись руками, раскачиваясь от страха.

Вдалеке пылал дом Анфисы Турки.

Сначала ушел один человек, потом другой, третий, группами стали покидать место спектакли, никто не проронил ни слова, ушли все зрители, включая активистов. Остались только мать и отец Данилки.

Мать плакала безмолвно, не утирая слез. Ручейки на щеках, прихваченные морозом, напоминали раны, точно мать кто-то полосовал ножом по лицу.

Отец на трясущихся ногах подошел к Данилке:

– Гнилое семя! Проклинаю тебя! До последнего часа буду Господа молить, чтобы послал тебе смерть лютую и страдания нестерпимые. За всё горе, что ты…

– Да ладно! – перебил Данилка. – Раскудахтался. Придержи язык, а то я могу…

– Стреляй! – Отец вдруг рванул доху, обнажив грудь в редких седых волосках. – Убей отца! Освободи!

– Егор, пойдем! – Подошедшая мать запахнула на отце доху. – Пойдем домой, родной! – Она повернулась к поповнам: – Идите с нами, любезные.

– Куда-а? – взвился Данилка. – У меня еще две деревни на раскулачивание, барышни с нами. Для приятного сопровождения!

Мать оглянулась:

– Знала бы… удавила бы в колыбели… единственного сыночка. Бес! – Взяла за руку ближайшую из поповен. – Идемте, не бойтесь.

Девушки потянулись за матерью Данилки, как испуганные, сцепленные руками слепцы, чей внутренний темный мир подвергается постоянной внешней опасности и передвигаться они могут только за поводырем.