Варяжская правда

Нурман сидел на земле, привалясь к стене широкой спиной, вцепившись окровавленными руками в скользкую от крови рукоять. И лужа крови расползалась от него, застывая на солнце яркой блестящей пленкой. Дьявол! Нурман умирал!

– Ну? – прохрипел он. – Кто был прав, варяг? Я был прав!

– Ты, – согласился Сергей.

Подошел к его жене, поглядел на лицо в маске пыли и крови, зачем-то поднял из пыли косу, положил на не по-женски окольчуженную грудь.

– Она… тоже? – В груди у Халли булькнуло, он закашлялся, но усилием придавил кашель. – Сожги ее… Со мной… С оружием…

– Да, – обещал Сергей. – Да!

– Да… – Пленка смерти уже затягивала глаза Халли, толстые пальцы в последний раз сжались на рукояти. – Од-один! – выдохнул он кровавой пеной. – Од-один! Я иду-у!

И умер. С прямой спиной. С мечом в руке. Непобежденный.

«Герой, – мрачно подумал Духарев. – Город просрал, людей своих просрал, зато – в Валхалле!»

Подошел Машег, встал рядом, маленький, стройный, как мальчишка. Стащил с головы железную шапку, сказал:

– Вира убили. И Щербину.

Сергей опомнился. Обтер пальцы о штаны, вложил в рот, свистнул, сзывая своих.

Гололоб и Устах уже были тут. У Гололоба левая рука замотана окровавленной тряпкой.

– Чекан – всё, – сказал Устах.

– Мисюрка тож, – Гололоб провел пальцем по шее.

– Вон Понятка! Вона едет! – обрадованно воскликнул Машег.

Молодой варяг подскакал лихо, спрыгнул. На спине его коня, поперек, словно овца, висел связанный печенег.

А на площадь тем временем (и откуда взялись?) стал выбираться местный народ: мужчины, женщины, малышня.

– Ты чего мокрый? – спросил Гололоб костлявого длинного парня, явного славянина, судя по физиономии.

– От этих в море сбег, – парень махнул в сторону моря, где шла, забирая к югу, красная ромейская галера.

– Я дрался! – возмутился парень. – Я тех ромеев…

– Помолчи! – оборвал его Духарев. – Гололоб, Понятко, займитесь погибшими! Разберитесь с народом, может, где недобитые степняки остались, надо все дома обыскать. Живых – мне. Трупы – на площадь. Дрова тоже на площадь. Устах, Машег, берите пленных и за мной, к башне.

В башне, он помнил, оставалось довольно осыпавшихся сверху углей. По дороге Духарев захватил пару сломанных печенежских копий с широкими наконечниками. Пусть печенежское железо развязывает печенежские языки. Поглядел на солнце, прикинул время… Может, здесь, в городе, и заночевать? Ладно, там видно будет.

У башни сообразительный Машег уже нагреб в щит раскаленных углей, Серега погрузил в них наконечники копий.

Печенеги, уложенные рядком, надменно глядели в небо. Они знали, что их ждет, но собирались держаться достойно.

– Так, – сказал Духарев. – А ну кыш отсюда все!

Зрители, в основном бабы и малышня (мужчин припахали Гололоб с Поняткой), неохотно отошли.