Практическая романтика

— И это знаю. Даже если бы ты разбежалась с Юрой, то все равно бы кричала, что такие, как ты, никогда не посмотрят на таких, как я. Это же как ниже плинтуса упасть.

— Верно.

— Но это ничего не меняет.

— Что именно не меняет? Ты влюблялся когда-нибудь?

— Да. Сейчас.

Я вздрогнула. Потом обмусолю в голове это слово, которое сама первая произнесла. Но теперь начала волноваться и заговорила тише, чтобы это скрыть:

— Нет. Я имею в виду раньше.

— Да. В воспитательницу в детском саду и очкастую одноклассницу.

— И что ты делал? Доводил ее?

— Доводил. Мне было одиннадцать!

Я нервно усмехнулась:

— С тех пор мало что изменилось. В общем, я хочу сказать, что эта… симпатия просто пройдет.

— Давай проверим.

— Вот сам подумай, представь, что я больше не встречаюсь с Юрой. Ты всерьез думаешь, что ничего не изменится в твоем отношении? Сейчас все кажется таким острым из-за невозможности. Ты книг, что ли, не читал?

— Давай проверим, — повторил тем же тоном и поднял лицо."

"Он не тушуется передо мной, не боится быть искренним, смотрит прямо — ему несложно на меня смотреть и показывать, что это ему несложно. Это немного пугает. Кажется, я к этим коротким, не свойственным ему, фразам не была готова, они задевают.

— Герман, что мне сделать, чтобы сейчас ты ушел?

— Поцеловать.

— И тогда ты ушел бы?

Он размышлял над ответом целых две секунды:

— Нет, конечно. Если ты меня сама поцелуешь, то я уже вообще никуда не уйду.

— Понятно, — я вздохнула. — Очкастая одноклассница-то хоть жива осталась? А то с таким дурным характером я уже ничему не удивлюсь.

— Понятия не имею. Я ее бросил после того, как она меня поцеловала. Как-то сразу отрезало. У Юрки надо спросить, я даже не помню, до какого класса она с нами училась.

— Ну вот! — я почти ощущала победу на кончике вздернутого вверх пальца. — Об этом я и говорила!

— Ну, выходит, я тебе сам путь к свободе случайно показал, — произнес серьезно и еще немного продержался, но потом все-таки полезла улыбка.

И у меня полезла — невольная. Просто у него отличное чувство юмора, и оно всегда не вовремя.

— Не буду я тебя целовать, Герман.

— Тогда давай я тебя. Я за нас обоих справлюсь.

Я пыталась хмуриться.

— Перестань уже. Я бы хотела, чтобы ты понял меня правильно, Герман. Ты про плинтус очень точно выразился — если бы я влюбилась в тебя, после всех свистоплясок, то перестала бы себя уважать!

— Нет, дело куда запущенней. Даже если бы ты влюбилась, то ни за что в этом бы не призналась. Кстати говоря, именно это и дает мне надежду — ты можешь просто врать.

И снова поворот к серьезности.

— А как же Юра? Тебя уже вообще он не волнует?

Я попала в больную точку, раз Герман сразу повернул голову к окну. Не торопила — пусть он сам сформулирует.

— Волнует, — признал совсем тихо.