Позывной «Курсант» — 2

Я, в принципе, уже почти разработал учебный план в башке, пока мы с Бернесом топали к бараку. Ибо чего там разрабатывать, буду просто учить их, как меня учили. Благо, насчет моего настоящего прошлого память пока не подводит. Да и тренер у меня был хороший, чего уж там скромничать. За те деньги, которые ему платили, он выкладывался по полной. Я — нет. А он — очень даже.

Тем более, когда мы уходили, пацанам явно было завидно. Сейчас, после нашего возвращения, им будет еще больше любопытно. Они обязательно захотят подробностей. И это — самый оптимальный момент предложить организовать свой личный, тайный бойцовский клуб.

— Ну, что, черти… — Панасыч уставился на нас с Марком, словно мы что-то сделали неправильно. Только вошли и уже успели. — Вас-то я ждал с особым нетерпением. Проходите, присаживайтесь.

Шипко сделал широкий жест рукой и радостно осклабился. К счастью, до ужина времени оставалось не так уж много, поэтому при всем желании, которое у него несомненно имелось, долго мучить Шипко нас не смог. Хотя, думаю, была бы его воля, мы бы писали до самой ночи. А там, возможно, и в ночи он нас хрен бы отпустил. Видимо, Панасычу опять нажаловалась на необразованность детдомовцев Эмма Самуиловна. Вот он и решил замудохать нас диктантами, дабы ускорить процесс умственного развития в доверенной ему группе.

Хорошо, что мы с Марком присоединились к этому мероприятию позже остальных. Однако, часа, который провели вместе с другими детдомовцами, вполне хватило для того, чтоб охренеть. Впрочем, Бернес и здесь оказался молодцом. Он строчил текст вслед за Шипко со скоростью стенографистки. При этом почерк у Марка был каллиграфическим. Буквы выходили ровные, красивые, с завитушками в нужных местах.

Про себя такого сказать не могу. Долбанные чернильницы. Иначе не назовешь. Долбанные чернильницы! В аду гореть тому, кто вообще придумал чернила в банках и перьевые ручки. Не мог, сволочь, сразу шариковыми заморочиться? И что за блажь у Шипко? На самом деле, мог бы выдать карандаши.

Стоило мне обмакнуть перо в чернила, оно начинало жить какой-то своей самостоятельной жизнью. Мы с пером вообще не подходили друг другу. Оно капало, текло, брызгало — все, что угодно. Даже если я ухитрялся донести ручку до бумаги, не уляпав стол вокруг себя, то непременно, при написании первой же буквы, в тетради моментально расплывалась клякса. А клякса — это красный, плюющийся Панасыч. Он категорически хотел, чтоб мы все писали как Марк. Но на моем фоне, даже Подкидыш выглядел неплохо. Да, я строчил текст без ошибок. Это — понятно. Но каждое мое предложение непременно на каком-то слове истекало чернильной кровью. Потому что кляксы у меня получались не просто пятнышком. Это было целое произведение кляксового искусства.