Позывной: «Колорад». Наш человек Василий Сталин

Генерал-майор вытаращился на пилота.

– Да, Фридрих, – притворно вздохнул Быков, – охота не удалась.

– Вами занимался не я, – пробурчал он, – а люди Гиммлера.

– Скоро узнаете, герр Клесс!

Тихий и незаметный, «Шторьх» чем-то напоминал русский «По-2». Тому тоже подкрасться было – раз плюнуть.

Легкое тарахтенье слабенького моторчика почти не воспринималось на слух после мощного рева истребителей.

Поэтому линию фронта Григорий преодолел без последствий – его просто не заметили.

Потеря крови давала о себе знать – подступала слабость, болела голова, участилось дыхание. Очень хотелось пить.

Поколдовав с рацией, Быков поднес ко рту микрофон и внятно сказал:

– Я – «Колорад», вызываю «Колхоз»! «Колхоз», ответьте!

Приемник затрещал, заверещал (Клесс высокомерно поморщился) и вдруг ясным, ликующим голосом радистки Зиночки ответил:

– Ой, «Колорадик»! Я так рада! – тут же голос ее стал деловым (видимо, начальство явилось): – «Колхоз» слушает!

– Дайте подсветку… Возвращаюсь на «Шторьхе».

– Васька! – прорвался в эфир голос Бабкова. – Т-твою мать! Живой?

Уронив микрофон, Григорий вцепился в ручку управления, чувствуя, как плывет сознание.

Где-то впереди, в темной ночи, тускло замигало посадочное «Т». Видимо, выстроились техники с фонарями «летучая мышь» в руках.

Взметнулась серия белых стартовых ракет, осветивших направление посадки.

«Салют…» – мелькнуло у Григория.

Очухавшись на миг, Быков еле выговорил:

– Захожу на посадку…

Генерал-майор сидел ни жив ни мертв.

Спас их, наверное, пилотский инстинкт Григория – сажал он «Шторьх» чуть ли не на подсознании.

Лишь только зашуршала земля под колесами, Быков нежненько принял ручку управления на себя, чисто механически вырулил, затормозил…

Опять было много света, как на том, на немецком аэродроме. Мелькали какие-то тени, звучали голоса…

Распахнулась дверца, и Григорий буквально вывалился наружу, уже не зрением, а кожей осязая ловившие его руки.

Сообщение Совинформбюро за 15 июля 1943 года:

Глава 14 Первая звезда

Быков не помнил, что было после посадки.

Все накатывало и отходило – не разберешь, то ли сон, то ли явь.

Иногда он выплывал из разлива немощи, наблюдал за деловитой суетой медсестричек и сурового военврача и снова тонул, не в силах слова вымолвить.

Но молодой, крепкий организм брал свое – Григорий пошел на поправку.

«Если бы из меня столько кровищи вылилось на «Граче», – подумал он, – то похоронили бы, что осталось, а так…»

И лишь теперь, уловив связную мысль, Быков понял, что сохранил зыбкое равновесие и не свалился в мир иной.

Григорий разлепил глаза, увидел белый потолок.

По нему бежала извилистая трещина, кое-где оголявшая доски.

Наверное, бомбежки расшатали дом.