Позывной: «Колорад». Наш человек Василий Сталин

Богословский смотрел с интересом и удивлением.

– Вот это ничего себе! – выдохнул Бернес и рассмеялся, но как-то наигранно, будто стесняясь своего волнения. – Я никогда не слыхал этой песни! Кто написал?

– Его звали Владимир. Он умер.

– А еще? – вцепился в Быкова Марк. – Спойте еще!

– Спойте! – умоляющим голосом сказала Валентина.

Даже вальяжный Симонов заворочался беспокойно и забормотал:

– Право, это была вещь…

– Ладно, – согласился Григорий. – Еще одну, и все.

Песен Высоцкого он знал немного, но эта просто просилась на язык.

Я – «Як»-истребитель, мотор мой звенит, Небо – моя обитель, А тот, который во мне сидит, Считает, что он – истребитель.

В этом бою мною «Юнкерс» сбит, Я сделал с ним что хотел. А тот, который во мне сидит, Изрядно мне надоел.

Я в прошлом бою навылет прошит, Меня механик заштопал, А тот, который во мне сидит, Опять заставляет – в штопор.

Из бомбардировщика бомба несет Смерть аэродрому, А кажется – стабилизатор поет: «Мир вашему дому!»

Быков пел, струны звенели, и все горести будто отошли, не в сторону даже, а в небытие.

В эти минуты он отдыхал душою, наслаждался покоем, и ему было хорошо.

Опасность, риск, качание на лезвии бритвы между тем и этим светом – все это будет, и очень скоро.

…Терпенью машины бывает предел, И время его истекло. И тот, который во мне сидел, Вдруг ткнулся лицом в стекло.

Убит! Наконец-то лечу налегке, Последние силы жгу. Но что это, что?! – я в глубоком пике И выйти никак не могу!

Досадно, что сам я немного успел, Но пусть повезет другому. Выходит, и я напоследок спел: «Мир вашему дому!»… «Мир. Вашему. Дому!»…

– «Мир вашему дому…» – прошептала Валя и вздрогнула, словно выходя из транса. – Это так… Так здорово!

– Вам надо петь, – серьезно сказал Бернес. – Голос у вас не сильный, но приятный, а силу и развить можно.

– Мне надо летать, – парировал Быков, откладывая гитару.

– Еще! – взмолилась Серова.

Но Григорий, хоть и улыбнулся ей, оставался непреклонен:

Сообщение Совинформбюро:

Всю восьмерку «По-7», тупоносых и округлых, перегнали с аэродромов в Люберцах и Старой Торопе на следующий же день.

Самолеты – темно-серо-зеленый «верх» и серо-голубой «низ» – не несли на плоскостях или фюзеляже никаких опознавательных знаков, даже тактические номера на них отсутствовали.

Пилоты-инструкторы выстроили истребители в линейку, и Быков, оглядев пилотов 4-й эскадрильи, сказал:

– Ух, ты! – неуверенно выразился Орехов. – А… можно полетать?

– Можно десять раз отжаться, – улыбнулся Григорий.

– Разрешите пилотаж, товарищ полковник! – вытянулся ведомый.

– Разрешаю. Набор высоты и пару кругов.

Володя нацепил парашют и полез в кабину.

Сразу два инструктора принялись ему объяснять, что да как. Орехов только кивал.