Поворот ключа

К тому же теперь я знала, что это своего рода обман: старинный фасад, выходящий на дорогу, — лишь часть общей картины, и если обойти вокруг, я увижу дом, располосованный надвое и склеенный вновь с помощью стекла и металла.

Черепица блестела под дождем. Чердачного окошка, которое закрыл Джек, не было видно — оно выходило на внутренний скат крыши, но я зябко поежилась от одной мысли о его существовании.

Не увидев возле дома ни машины Джин — должно быть, домработница уже уехала, — ни Джека, ни собак, я поняла, что после всего случившегося не смогу заставить себя войти в дом. «Дошло до того, — думала я, вытаскивая из кресла Петру, — что я бы обрадовалась прыгающим на голову собакам, только бы не остаться один на один с молчаливой подозрительностью этого дома, со стеклянными яйцевидными глазами, наблюдающими за мной из каждого угла».

Здесь, на улице, можно было чувствовать и говорить, не следя за каждым словом и выражением лица. Я могла быть собой, не боясь совершить оплошность.

— Идем гулять! — сообщила я Петре, доставая из багажника коляску. Усадила малышку и накрыла защитным чехлом от дождя.

— Я гуять! — закричала Петра, стуча руками по пластику.

— Нет, ты промокнешь и замерзнешь. Сиди там в тепле, — покачала головой я.

— Луза! — сказала Петра. — Пыгать гяза луза!

Лишь проследив за ее взглядом и увидев во дворе перед старой конюшней огромную лужу, я сообразила наконец, что она хочет прыгать по лужам.

— А, как Свинка Пеппа? — Малышка отчаянно закивала. — У тебя нет резиновых сапожек… Ладно, что-нибудь придумаем.

Я ускорила шаг, разогналась и вместе с коляской пробежала прямо через лужу. Брызги так и полетели в разные стороны. Петра завизжала от восторга.

Сбоку от дома красовалась другая лужа, и я послушно пробежала через нее, а затем и через третью. К тому времени как мы добрались до грядок с петрушкой, я задыхалась от смеха, промокла и замерзла, так что дом, набитый камерами и дурацкой техникой, манил по крайней мере сухостью и теплом. На улице ночные страхи казались не просто смешными, а даже глупыми.

— Луза! — заливалась смехом Петра, подпрыгивая в коляске.

Я с улыбкой покачала головой:

— Нет, дорогая, на сегодня хватит. Смотри, я вся мокрая.

Я подошла ближе и указала на свои промокшие джинсы. Малышка вновь засмеялась.

Оэн. Петра впервые попыталась произнести мое имя, и у меня защемило сердце от любви и грусти — как много я не могла ей рассказать!

— Да, Роуэн мокрая, — сказала я, проглотив ком в горле, и невольно улыбнулась.

Разворачивая коляску по направлению к дому, я обнаружила, что мы дошли почти до ядовитого сада. Оглянувшись на него через плечо, я начала толкать коляску по мощеной дорожке и вдруг резко остановилась. Что-то не так. Чего-то не хватает.