Повесть о суровом друге

Указывая на меня пальцем, Мурат говорил: «Ваше благородие, господин царь, у этого мальчика нужно оторвать ноги».

Царь молчал. Тогда со скамейки поднялся Анисим Иванович и сказал: «Отдайте Леньке мои ноги».

Я смотрел на Анисима Ивановича и удивлялся: откуда взялись у него ноги?

А Мурат не унимался: «Ваше благородие, господин царь, Ленька у меня в магазине конфеты воровал».

Я хотел сказать, что это было один раз и что я больше не буду, но царь тявкнул и зарычал на Мурата, скаля зубы.

Потом царь уже стал не царь. На троне сидел наш Полкан и яростно лаял.

«Полкан, Полкан!» - позвал я.

Он прыгнул наземь, стал передними лапами мне на грудь и лизнул в лицо. Потом хлопнул по плечу лапой и сказал: «Пошли, сынок».

...Я проснулся. Надо мной стоял отец. Сонный, я сполз с сундука. Анисим Иванович выехал за нами на тележке.

В сенях отец сказал ему:

- Много я тебе не открою, скажу только, что человек этот из наших шахтерских краев, а точнее, из Луганска. Ты ставни и дверь почини, чтобы ни одной щелочки не было. Знай, дело мы начинаем великое. Слова явки помнишь?

- Ну прощевай... Давай руку, сынок.

Мы вышли на улицу. Со стороны Семеновки дул ветерок, доносивший запахи ночной степи. Слева, освещенный заревом, грохотал завод. Где-то среди землянок печально играла гармошка и хриплый голос пел:

В другом конце поселка кто-то надрывно тянул:

Мы с отцом спали во дворе под акацией. Глядя на звезды, я снова стал думать о царе. Что, если он заберет на войну моего отца и оторвет ему ноги? Я так испугался, что сунул руку под одеяло и пощупал ноги отца. Он заворочался.

- Пап, а пап, - встревоженно позвал я.

Отец не отозвался. Я потрогал его за плечо.

- Чего тебе? - не открывая глаз, спросил он и повернулся ко мне спиной.

- Слышь, пап... Тебя не возьмут на войну?

- Нет, сынок, спи, - ответил отец и глубоко вздохнул, засыпая.

Я помолчал, но успокоиться не мог:

- Папа, а у тебя царь не оторвет ноги?

- Нет, спи, - глухо пробормотал отец.

Но мне не спалось. Тревога не покидала меня. Прислушиваясь к ночной тишине, я думал и никак не мог понять: почему царя не посадят в мешок и не утопят в ставке, если он отрывает у людей ноги?

В ночной тишине где-то далеко прозвучал паровозный гудок. Неспокойно зашевелился дремавший на ветке воробей.

- Пап, а чего царя не убьют? - спросил я снова.

- Убьют, убьют... спи, - уже еле выговорил отец, и я заснул, успокоенный.

Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами.

Грозите свирепо тюрьмой, кандалами,

Мы вольны душою, хоть телом попраны.

Позор, позор, позор вам, тираны!

Поплыли над землей осенние тучи, мокрые, растрепанные. Они так низко нависли над поселком, что цеплялись грязными космами за деревья. Темно и тесно стало жить. Дни и ночи хлестал холодный дождь с ветром.

Как ни помогал мой отец Анисиму Ивановичу, семья их бедствовала.