Повешенный (СИ)

И вскоре моя мечта сбылась — немного пройдя по очередному коридору, мы остановились, и перед нами, наконец, открыли двери в камеры. Я зашел в ту, что была ближе, Петр в соседнюю. И мы снова не сказали друг другу ни слова, даже не обменялись взглядами на прощанье…

Моих сил хватило только на то, чтобы оглядеться. Ну, камера. Самая настоящая одиночка. Длиной метра четыре и шириной два с половиной. В одном углу стояла деревянная кровать с грубым шерстяным одеялом, а в другом — столик и чугунная печь. Свет проникал через небольшое зарешеченное окно, расположенное почти под потолком. Но поскольку нижняя часть окна была замазана известью, а выше небо заслонял нависающий козырек крепостной стены, в камере сейчас царил полумрак.

Я дошел до кровати и упал на нее, даже не сняв сапог. Все, на что меня хватило — так это завернуться с головой в колючее одеяло, отвратительно пахнущее сырой шерстью. Плевать. Сон — вот единственное, что мне нужно было сейчас. И желательно без сновидений. А еще лучше — никогда не просыпаться и больше не видеть этот мрачный, мир с его хмурым зимним небом, с заговорами, непонятными звездами на груди и варварскими казнями…

—…Ваше благородие… ваше благородие…! — кто-то осторожно трясет меня за плечо, и я открываю глаза. Надо мной склонилось лицо незнакомого мужчины в странной фуражке. От него дико несет луком и кажется, чесноком. Нескольких секунд хватает, чтобы понять где я нахожусь. Ненавистный сон даже и не думает заканчиваться.

— Слава, тебе Господи, очнулись! А то уж я за лекарем думал бежать, все спите, да спите. И обед проспали, и ужин. Давайте-ка поешьте, Павел Алексеевич. Нехорошо получится, если слухи пойдут, что вы себя голодом вздумали морить. Воронье налетит, дознание начнут…

— Какое может быть дознание после казни?! — я спускаю ноги с кровати и сажусь, опираясь локтями о колени.

Только сейчас замечаю, что сапоги с меня сняты и стоят рядом с кроватью. А поверх одеяла лежит еще и серая шинель из грубого сукна. Явно не офицерская. За окном темно, в камере тоже. Лампа, стоящая на столе, дает так мало света, что мне даже лица солдата толком не рассмотреть. Ну, усатый, подбородок бритый. Так здесь многие усы носят, причем разной формы и степени пышности. Некоторые с бакенбардами. Рядом с лампой стоит миска с какой-то едой, лежит ложка и стопкой несколько кусков хлеба.

— Не нужно отчаиваться, Павел Алексеевич! Бог милостив, глядишь, и все еще обойдется — солдат подходит к двери и выглядывает в коридор, прислушивается к чему-то. Потом с заговорщическим видом возвращается и переходит на шепот — Слухи по городу идут, что военные сильно недовольны, как вас напоказ казнили.