Потанцуй со мною, месяц

Помолчал, подцепил мой подбородок и повернул лицом к себе:

— Даша, посмотри на меня, пожалуйста.

Я помотала головой — нет, не могу. Если я сейчас посмотрю на тебя, то увижу отраженную в твоих зрачках жалкую, безмозглую корову. Тупую, доверчивую толстуху, которую муж все последние годы брака шпынял за все подряд. И которая терпела, потому что думала, что любит, и что все еще наладится.

— Даша, — под плотную корку моего отчаяния пробился голос, за который я схватилась, как за спасательный круг — у меня ведь есть Марк.

И пусть все, что с нами происходит, совсем ненадолго. Я же не дура, хотя мой муж считает иначе, и понимаю, что курортный роман — это быстро. Встретились, вспыхнули, разбежались.

Но сейчас это то, что может меня спасти. Поэтому я набираюсь смелости и смотрю в потемневшие синие глаза, в которых нет отражения толстой дуры, а есть ярость и еще что-то, чего я пока не понимаю…

Но от того, что я вижу, мне вдруг становится легче.

— Марк, — шепчу ему, — у тебя глаза стали темные, и зрачков почти не видно.

— Да-ашка, я не знаю, как можно тебе помочь. Но мне больно за тебя.

Я скольжу взглядом по его лицу. Наслаждаюсь тем, какой он красивый. И весь мой, пока еще мой. И я собираюсь этим воспользоваться.

— Поцелуй меня, — шепчу ему в губы, и сама тянусь к нему. И пусть рядом с нами есть люди — ведь сейчас летний сезон, и в гостиницу Миграна и Ольги начали селиться постояльцы. Мне плевать.

У нас роман, пусть даже курортный, но он мой, и я собираюсь получить от него все, что мне положено.

Марк впивается в мои губы, почти грызет их, и ему тоже плевать, что вокруг люди, — он меня целует. Так, как никто и никогда. И если бы не он, то я, наверное, и не узнала бы, что так бывает.

Не узнала, что одно прикосновение, — и в животе что-то сводит, скручивает, тянет. Ноет грудь, до боли твердеют соски, и кровь вскипает в венах. И единственное, что ты можешь, это просить еще.

Просить и подставлять лицо, шею, всю себя под его поцелуи и тягучие укусы, от которых сводит пальцы, а горло хрипнет от стонов.

Ловить касания его чутких рук, везде, где только он захочет — а он хочет все и много, будто готов забрать всю тебя целиком.

И можно только отдавать ему то, что он берет, не споря, не думая, не спрашивая, потому что знаешь, что в этот миг только ты, только для него. Единственная в его личной вселенной.

И когда Марк отпустил мой рот, давая сделать глоток кислорода, которого давно не было в моих пустых легких, я увидела, как лицо моего бывшего мужа расплывается.

Бледнеет, тонет в пустоте, а горечь осыпается с души пустым пеплом, и уносится ураганом по имени Марк."

"Я откинула затылок на плечо мужчины, единственного, кто был мне нужен, и, глядя в лихорадочно горящие черно-синие, дьявольские глаза, задыхаясь, позвала:

— Пойдем домой, Марк. Заставь меня кричать.