Посмертный образ

— Все, — выдохнул он, усаживаясь на стул у окна и сжимая виски ладонями. — Выпустили под подписку. Нет там его пальцев. Обложка тщательно протерта, а внутри на листках — только пальцы Вазнис. Черт знает что.

— Но если обложка протерта, это не доказывает, что он не брал дневник. По-моему, наоборот, — осторожно сказала Настя.

— По-твоему, по-твоему, — передразнил Коротков. — А по-моему, если ты крадешь дневник, то только потому, что там про тебя написано что-то нелицеприятное. И чтобы об этом узнать, надо этот дневник прочитать хотя бы раз. Если Шалиско его читал, должен был внутри оставить отпечатки. А их нет.

— Ну да, — задумчиво подтвердила Настя. — А если он, даже когда читал, был предельно осторожен и старался не наследить, то и за дерматиновую обложку не стал бы хвататься голыми руками. Ладно, это все домыслы. Надо просто прочитать этот дневник, и все станет понятным. Где он, кстати?

— Гмыря с собой забрал. Сказал, на ночь почитает вместо сказок. Но знаешь, Аська, не похож этот Шалиско на убийцу. Зол, раздражен, негодует, но не боится. Или он великий актер, или он искренне считает, что произошло недоразумение.

— Ну что ж, может быть, и актер, — вздохнула Настя. — И даже, может быть, великий…

И вот теперь, сидя дома и наблюдая за «экранной» Алиной Вазнис, Настя все время возвращалась мыслями к ее дневнику и к Павлу Шалиско.

На первой из выбранных для просмотра кассет оказался тот самый пресловутый «Трубадур». Настя хорошо помнила записи Алины о роли старой цыганки Азучены и с любопытством наблюдала за тем, как мысли Алины воплощались в сценическом образе. Да, Вазнис была настойчива, она ни на йоту не отступила от того, что написала в своем «сочинении» Дегтярю. Каждый раз, когда старая цыганка вспоминала о том, как собиралась отомстить за казнь матери, на лице актрисы появлялось мечтательное выражение, граничащее со сладострастным. А когда Азучена рассказывала о совершенной ею роковой ошибке, в глазах ее был не ужас и отчаяние, а откровенная злоба. Настя пропускала сцены, в которых Алина не участвовала, поэтому с «Трубадуром» справилась довольно быстро.

Следующим был фильм, который снимал Смулов. Это был крепко сколоченный детектив с элементами мистики, правда, мистика ближе к концу находила свое вполне земное объяснение. Фильм, на ее взгляд, был очень неплох, и она даже удивилась, почему Смулов считал, что «выработался». Одна сцена привлекла ее внимание. «Ты меня любишь?» — спрашивает один из героев ленты у своей невесты, а та в ответ хохочет: «Ничего остроумнее не мог спросить? Лучше бы денег дал, у меня пальто нет на зиму». Настя несколько раз слушала магнитофонную запись беседы Короткова с Андреем Львовичем и хорошо помнила, как он рассказывал о нечуткости и эмоциональной холодности Алины.