Последняя из рода. Скованные судьбой.

Она накрыла руку Мамору своей.

— Они делают нас теми, кто мы есть, — сказала она.

Мамору кивнул, а затем наклонился ближе, касаясь губами ее шрама.

— Тогда я хочу узнать тебя всю.

Ее сердце пропустило удар. Помедлив, она прикрыла глаза. И больше они не говорили.

Поцелуи становились глубже, требовательнее, и Талила чувствовала, как остатки привычной сдержанности Мамору испаряются. Он почти потерял над собой контроль и держался лишь за мысль, что не хочет сделать ей больно, не хочет ее напугать.

Ткань их одежды шелестела в тишине шатра, когда они снимали ее друг с друга хаотичными, нетерпеливыми движениями.

Огонь, который разгорался между ними, сжигал сомнения, страхи и прошлое, которому не было места в этой ночи.

И в тот момент, когда граница между ними исчезла, Талила вздохнула, затем резко сжала пальцы на его спине. Она давно привыкла к боли, но эта боль оказалась иной. Она не ожидала и закусила изнутри губу, пытаясь не выдать себя.

Конечно же, Мамору почувствовал ее напряжение сразу. И остановился, опалил ее щеку глубоким, тяжелым дыханием.

— Талила… — его голос был пропитан сдержанной нежностью.

Она не ответила сразу. Закрыла глаза, выровняла дыхание, сосредоточилась на его прикосновениях и на его тепле.

Она не хотела останавливаться.

Она не собиралась останавливаться.

Когда её пальцы снова мягко скользнули вниз по его спине, он понял.

И больше не сдерживал себя.

Сначала было неловко, немного болезненно, но затем ее тело подстроилось под его ритм, боль смягчилась, уступая место чему-то новому, теплому, почти обжигающему. Напряжение в теле сменилось сладким расслаблением, дыхание у них обоих стало более жадным и резким, словно воздуха в шатре не хватало, словно легкие не могли вместить всего, что ощущало тело.

И когда все закончилось, когда он укрыл ее плащом, держа в руках, она поняла, что давно не чувствовала себя такой живой, такой настоящей, такой… счастливой.

Талила не сказала этого вслух.

Но затем Мамору, все еще держа ее в объятиях, погладил по плечу и коснулся губами виска.

Она улыбнулась.

Эта ночь останется с ними.

Каким бы ни было утро.

Утром она проснулась одна. От лучей солнца, которые проникли сквозь плотные стенки шатра, и погладили ее по лицу. Талила сонно заморгала и вытянула ладонь, закрывая глаза, а затем шквал острых воспоминаний пронзил ее, и она резко села на футоне, одновременно прикрыв обнаженную грудь своей смятой одеждой.

Но она была в шатре одна. Не от кого было прятаться.

Талила повела плечами, прислушиваясь внимательно к тому, что чувствовала. Лопатка, где была печать, не болела. Ее не жгло и не саднило, и она даже пожалела, что не может извернуться так, чтобы увидеть свою спину.