Последний штрих к портрету

Он был смешной и неуклюжий, как маленький жираф, но когда взгляд его больших, черных, влажных глаз с восхищением останавливался на ней, она замирала и плавилась, осознавая, что тоже нравится ему, и он просто умирает от желания каждый раз, как ее видит.

Маша стала его первой женщиной, что было совсем неудивительно в его шестнадцать лет, и случилось это именно тогда, когда она вернулась из Марбельи одна и ей нужно было чем-то себя занять в отсутствие Зимина, который, как она тогда думала, исчез из ее жизни навсегда. Они вместе были на праздновании дня рождения, а потом поехали в ее квартиру, из которой не выходили трое суток. Они и из постели, кажется, тогда не вылезали, но это Маша помнила неточно.

Его звали Миша, Михаил Лондон, и он был каким-то дальним родственником той самой Оле Каплевской, со слежки за которой когда-то началось ее знакомство с Зиминым. Надо отдать ему должное, к Ольге он больше никогда не приближался, а на заданный Машей вопрос ответил, что ей тогда просто почудилось, да и вообще он уже давно нашел все, что искал.

Благодаря уверенности в себе, пришедшей вместе с мехами, бриллиантами и машиной, Маша легко и непринужденно вошла в тот круг избранных, в котором вращалась Оля Каплевская, ставшая после второго курса Антоновой, а на третьем родившая дочь. Иногда Маша бывала у Оли в гостях, они вообще сблизились, насколько это было возможно, потому что не было у Оли никого ближе Васи. Однако Олина мать, Аглая Тихоновна Колокольцева, Машу привечала и охотно приглашала в дом. Видимо, считала, что у дочери должна быть отдушина в виде подруги. Там, на семейных праздниках, Маша и познакомилась с Мишкой.

После того что между ними произошло, он вообще бродил за Машей тенью, умоляя, чтобы она не выходила замуж, а дождалась его. Маша дождаться пообещала, потому что точно знала, что замуж ее Зимин не позовет.

Потом погибли Оля и Вася. Это случилось летом девяносто восьмого года, накануне выпускного, на котором все они должны были получить дипломы. В те страшные дни Маша не отходила от Аглаи Тихоновны, которая почернела и высохла так, что на нее было невозможно смотреть. Несмотря на то, что собственное свободное время Маше не принадлежало и она должна была отвечать на желания Зимина сразу, как только он их высказывал, странное дело, он не возражал, чтобы она практически поселилась у Колокольцевой, взяв на себя заботы и о ней, и об оставшейся сиротой двухлетней Глаше.

Он тогда сказал Маше, что у нее доброе сердце и она занимается богоугодным делом. И глаза у него были на мокром месте, хотя особой сентиментальности Маша за ним никогда не замечала. Он вообще в те дни сам был словно не в себе. Казалось, его грызла вина за какую-то совершенную ошибку, но разбираться с этим Маше было некогда, да и неинтересно.