Последний штрих к портрету

С общепитом у нас в стране сейчас, как ты знаешь, напряженка.

– Сейчас я что-нибудь приготовлю, – Катя вскочила на ноги и потянула с дивана лежащий там любимый халат. – Будешь есть, а потом спать. А то у тебя уставший вид. Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь, если даже по выходным работаешь?

– Редко, – признался он, с удовольствием глядя на ее ладную фигурку. – Только знаешь что, давай сначала спать, потом есть.

– В смысле? – не поняла Катя. – Ты хочешь спать? Перейдешь в спальню?

– В спальне, наверное, тоже хорошо, – сказал Бекетов и потянул за халат, заставив его упасть на пол. – Но пока мне и на ковре неплохо. Спать я действительно хочу, с тобой. Здесь и сейчас. А уже потом буду есть. Иди ко мне.

Катя медленно опустилась на мягко принявший ее ворс, понимая, что «Дориан», кажется, пошел на третий заход. Впрочем, она вовсе не возражала снова стать его пленницей. В сумке, оставшейся на столике в прихожей, кажется, звонил телефон, но сейчас это было совсем не важно.

* * *Месяц назад, Москва"

"Кажется, звонил телефон, но сейчас это было совсем не важно. Сейчас вообще все не имело ни малейшего значения, кроме объявившейся в Москве старухи. Она явилась из преисподней, в этом можно было не сомневаться. Только гости из преисподней возникают из ниоткуда, из небытия, чтобы все разрушить, испортить.

Случайная встреча со старухой не входила в планы, нет, надо признать, совсем не входила. Так уж звезды сошлись, что она оказалась хранительницей страшной тайны, той самой, что способна полностью изменить жизнь. Разрушить все, снести, смести, взорвать.

Конечно, сначала еще теплилась надежда, что она будет молчать. В конце концов, лично она ничего не выгадывала, рассказав про золото и вообще обо всем. Хотя, о чем – обо всем? То, что она узнала, было неприятно, но не смертельно. Или все-таки смертельно?

До определенного момента еще можно было пытаться свести ущерб к минимуму. Но старая сволочь решилась на шантаж. Она оказалась такой же предсказуемой, как и остальные люди. Никто из них не мог устоять, если была возможность урвать солидный куш. Она знала про золото, а потому запросила очень много. Отдавать столько было невозможно, немыслимо. А старуха только смотрела в лицо и смеялась, повторяя, что все расскажет Аглае.

Аглая, Глаша, с ее чуть высокомерным чувством собственного достоинства, с удачно сложившейся карьерой, с идеальной, хирургически стерильной жизнью, в которой не было и не могло быть грязи, не поняла бы, не приняла, не простила. А значит, старухе надо было заткнуть рот. Не деньгами, это ей было бы чересчур, а в прямом смысле слова. Заткнуть ее поганый рот, чтобы она просто не могла никому рассказать то, о чем случайно узнала.

Старуха все пела соловьем, что должна купить внучке квартиру.