Последний Герой. Том 2

Воротину в гараже давно подлатать хотел — всё руки не доходили…

* * *Когда мероприятие перевалило за «экватор», а на столах остались только недопитые рюмки да тарелки с остывшим мясом, народ потихоньку рассыпался по кучкам, вылезли из-за столов, размять ноги, покурить, поболтать в более тесном кругу."

"Мордюков стоял у мангала, рассказывал что-то узбеку, улыбался, жестикулировал — уверенно, по-хозяйски. В одной руке — рюмка.

Потом у начальника зазвонил мобильник. Он быстренько опрокинул рюмку в себя, занюхал тюбетейкой, прислонившись носом к узбеку, и вытащил аппарат из кармана. Глянул на экран — и в лице изменился. Улыбка сползла, плечи расправились, словно протрезвел сразу. Стало видно, как в нём включился другой человек — не рассказчик у мангала, а тот самый старший, который за всех в ответе.

— Тихо все! — рявкнул он резко, не глядя. Левой рукой прикрыл ухо, правую с телефоном прижал к подбородку и стал отходить в сторону.

Я краем уха уловил фразы:

— Да, товарищ генерал…

— У нас мероприятие… неформальное, так сказать… Так точно, на пенсию провожаем ветерана службы… Передам лично, конечно…

Он уходил всё дальше, по тропинке вдоль зарослей, пока не дошёл до самого берега. Туда, где чернела проплешина, выжженная Валетом, с горсткой золы.

Мордюков всё ходил туда-сюда, разговаривал, бросал взгляды на землю — не осознанно, а на автомате. Потом вдруг остановился, будто бы что-то увидел на земле. Стоял и смотрел в одну точку, а когда закончил разговор, торопливо сунул смартфон в карман и вдруг нагнулся. Я видел, как он подобрал с земли небольшой свёрток, аккуратно, словно боялся обжечься.

Я пригляделся. Тот самый сверток из платка гадалки, который Валет хотел сжечь. Честно говоря, я думал, он его успел швырнуть в костер. А получается, что нет.

Это был так называемый «артефакт» — не магическая вещица в прямом смысле, а символ, сгусток памяти и страха. То, о чём Алька говорила с Вальковым, глядя ему в глаза через огонёк свечи: «Ты должен избавиться. Не просто выбросить — это не мусор. Сжечь. И закопать пепел. Это — твой грех. Или то, чего ты боишься сильнее всего».

Теперь же этот предмет нашел Мордюков. Свёрток был не больше двух спичечных коробков, только плоский. Меня потянуло вперёд — из любопытства или из предчувствия. Я и сам не знал, зачем приглядывал за ним всё это время, и вот сделал шаг, ещё шаг, надеясь увидеть, что же Вальков туда спрятал. Но в этот момент меня окликнул Ляцкий.

— Яровой! — громко, заплетающимся языком позвал он, подошел ко мне, повис на плече, обнимая. В руке стопка. — Бушь?

— Я пока пропущу, — сказал я, придерживая майора.