Последняя бригада

Сен-Тьерри открыл перед друзьями дверь, и в комнату ворвались звуки музыки.

— Если хотите, последний вальс, — предложил он, улыбаясь. — Только недолго, ладно?

И дверь снова закрылась.

Войдя в зал, Шарль-Арман начисто забыл о существовании Терезы. Ему не терпелось предупредить Бобби, и он предоставил Жаку отвечать на вопросы, которыми их засыпали. Он быстро направился к выходу и, только взявшись за бронзовую ручку двери, вспомнил, как затуманился взгляд Терезы, когда он сказал: «Я вернусь». Ведь Сен-Тьерри дал ему немного времени… И вместо того, чтобы танцевать… Тому, кто уезжает, ни в чем не отказывают, даже если он едет всего за три километра…

Он открыл дверь. Лицо Бобби нависало низко-низко над лицом Терезы, губы их слились. Все продолжалось какую-то долю секунды, поскольку Бобби сразу же вскочил. В углах рта у него таилась лукавая усмешка.

Бобби переменился в лице и, забыв о Терезе, бросился вслед за Шарлем-Арманом.

Тереза Англад смотрела, как медленно поворачивается бронзовая дверная ручка. Она уже столько лет живет в Шеневе, но ни разу не замечала, какие здесь на дверях изящные ручки. И какое-то время она ничего, кроме этой ручки, перед собой не видела.

Шарль-Арман быстро пересек зал.

— Лервье, старина, в дорогу! — крикнул он.

Бобби удалось нагнать его только в вестибюле.

—   Шарль-Арман, — сказал он, — ну ведь глупо расставаться вот так…

—   Ой, мой милый, я тебя умоляю… — перебил Шарль-Арман. — Давай без телячьих нежностей. Очень надеюсь, что ты все же сумеешь соблюсти приличия. Это моя хорошая знакомая… и это я тебе ее представил. Я знаю ее мужа. В конце концов, это просто неприлично… — И поняв, что переборщил, совсем другим тоном добавил: — А я-то всегда считал тебя лентяем.

Бобби расхохотался, но глаза у него при этом были грустные.

В зал вошел Гийаде и спросил:

—   Какой мотоцикл брать?

—   Тот, что без пулемета, Гном. А мадам де Буа-Шасе там?

Вопрос был адресован лакею, который еще не ушел спать.

—   Мадам виконтесса наверху, в это время она уже спит.

—   Передайте ей, что я очень сожалею, что не успел с ней проститься.

—   Слушай, Шарль-Арман, — сказал Бобби, — раз уж ты уезжаешь, возьми мои шпоры.

Но Шарль-Арман, казалось, его не слышал. Он уже вышел на крыльцо, но Дерош не отставал.

— Прошу тебя, возьми, — настаивал Бобби. — Какой из меня, в сущности, кавалерист? Вот ты — другое дело.

— Нет. Не вижу смысла.

— Возьми, мне будет приятно, если ты их станешь носить.

— В самом деле? — удивился Шарль-Арман.

Он чувствовал, что Бобби говорит вполне искренне, однако не мог принять его предложение. Не позволяла гордость. И все же Шарль-Арман из какого-то глупого суеверия считал, что если он вернет себе шпоры, то все обойдется и ничего страшного не произойдет.