Последняя бригада

Оставшееся продовольствие разделили поровну и установили дежурство по очереди, чтобы иметь возможность хоть немного поспать, если, конечно, позволит неприятель.

Наступила ночь, и всем она показалась ужасно холодной, так как все были на пределе физических возможностей.

Когда посты были распределены, Бобби открыл дверцу броневика.

— Разбуди меня через час, — сказал он Бруару и, скрестив руки на орудии, заснул под охраной остальных.

Сен-Тьерри почувствовал, как нога соскользнула в воду. Он схватился рукой за ветку и понял, что угодил в лужу. И небо, и все кругом было черным. На секунду, чтобы прийти в себя от усталости и шума в голове, он прислонился к дереву, но тут же вскочил. Кажется, он крикнул: «Сюда! Ко мне!» — однако это было всего лишь воспоминание о том, как он звал Бобби. У него перед глазами безостановочно плыли, то возникая, то исчезая, картинки всего, что случилось за день.

Сен-Тьерри снова шел в контратаку — сквозь песок и плотную стену поднятой в воздух земли. Он видел крошечного человечка посреди поля, взлетевшего на многие метры вверх, и крупным планом — улыбающееся лицо Бобби в башне броневика. И еще, близко-близко, лестницу на мельнице в тот самый миг, когда поставил ногу на ступеньку и получил удар штыком в подбородок.

В голове закрутилась скверная песня: «Я потерял людей, я проиграл войну».

Не такой конец должен быть у офицера. Офицеры должны погибать, идя впереди своих отрядов.

— Если попаду в плен, — сказал он себе, — то пущу себе пулю в лоб.

Он машинально провел рукой по гимнастерке у пояса. Так и есть: его разоружили.

«И ремень я тоже потерял», — снова заныла в голове та же музыка. Он пошел вдоль стены и вздрогнул, словно проснувшись. В нескольких метрах от него торчал остов опрокинутой в траншею машины.

— Если внутри кто-то есть, уложу на месте, — сказал себе Сен-Тьерри, собрав все силы, чтобы поднять камень той рукой, которая его слушалась, и грудь его заходила от гнева.

Он подбежал к дверце, да так и застыл с поднятой рукой: наружу свешивалась каска, словно предлагая, чтобы по ней стукнули. Сен-Тьерри различил нашивки на рукаве убитого: француз. На секунду, чтобы только разглядеть его лицо, он чиркнул зажигалкой. Это был Флатте. На носу полоска крови и след от монокля в глазнице. Тот самый Флатте, которому больше не придется «бегать вокруг них», как он кричал еще сегодня утром.

Сен-Тьерри положил ему руку на плечо — мягче, чем положил бы живому. Так трогают за плечо женщину или ребенка.

— Бедный старина… бедный старина… — прошептал он.

На него вдруг нахлынула волна нежности. Хоть и мертвый, хоть и холодный, а все же друг, повстречавшийся в этом жутком одиночестве.

Рука Сен-Тьерри инстинктивно стала шарить по кожаному сиденью: нет ли чего съестного.