После развода. Бывшая любимая жена

— Встань! Я тебя прошу! — Кричала я сквозь шум дождя. — Вставай же.

— Нет. Я виноват… Я виноват. Из-за одного меня: ты страдаешь, все страдают. Я виноват.

Он словно был не в себе. И вместо того, чтобы поднимать его, я упала рядом с ним на колени.

— Смотри на меня. На меня. Смотри.

Я не знала, как нормально надо разговаривать с умолишенными.

Когда у меня была практика, нас в один день отвезли в клинику психиатрических заболеваний. Там было все намного ужаснее, но я пыталась вспомнить, что тогда говорили— не спорьте, потакайте. Он сошёл с ума. Я знаю.

— Смотри на меня. Смотри. — Просила я, облизывая искусанные губы. — Смотри на меня, Адам. Пожалуйста.

— Я люблю тебя. — Дрожал его голос и я захлёбываясь болью, пыталась поймать его взгляд. — Я люблю тебя. — Совсем убийственно тихо произнёс, медленно закрывая глаза.

Я вдруг поняла, что меня тащит под его весом вниз. Я схватила его за ворот рубашки.

— Адам, Адам. Смотри на меня, пожалуйста. Пожалуйста Адам. — Шептала я, а потом не выдержав, хлопнула по щеке.

— Ну же, ну же.

Только он меня наверное не слышал, потому что падал, а я не дала. Я мягко опустила его на мокрый асфальт. Наклонилась сверху и стала хлестать по щекам.

— Очнись, очнись. Ты что, не думай, что у тебя так все легко получится. Ну же, Адам, очнись. — Кричала я, захлёбываясь и почему-то чувствовала, что мне не мои сорок с лишним лет, а все те же восемнадцать— двадцать. Да плевать, даже двадцать пять.

Я чувствовала себя, вернувшись назад в прошлое, где точно так же говорила ему на кухне, обрабатывая рану.

— Не смей закрывать глаза. Не смей закрывать глаза, Адам. Только попробуй. Надо было ехать в больницу.

— Я не мог. — Хрипло выдыхал он, упираясь затылком в стену.

Звенели инструменты. После одной из драк я поняла, что дома обязательно надо иметь почти полный комплект для перевязок и для зашивания.

— Не смей терять сознание. Не смей.

У меня из антисептика был только спирт и рана больно некрасивая. Да я бы сказала ужасная.

Сквозь стиснутые зубы, страх и боль, я зашивала стежок за стежком. Адам морщился, лупил кулаком по маленькому узкому столику, на котором лежали тогда у меня везде расписные цветные клеёнки. На них ещё по-дурацки налипал то сахар, то хлебные крошки. А я шила. Тряслась от страха и повторяла:

— Не смей, не смей закрывать глаза.

Почти как сейчас…

— Ты меня слышишь, Адам? Адам! — захлёбываясь, плакала я у него на груди и долбила по плечам."

"Он не потерял сознание. Он отключился. Это не было обмороком, это не было приступом.

— Ну же смотри на меня. Ну пожалуйста. — Я пыталась просто дозваться его и он даже в какой-то момент открыл глаза. Невидяще, слепо глядел в сумрачное небо, стянувшееся стёганым одеялом над городом.