Порванная струна

– Раймонд Генрихович, вы только не расстраивайтесь, но ответьте мне строго между нами: мог тот лаборант одну ампулу флюосцина прихватить, так чтобы никто этого не заметил?

– Мог. – Профессор отвел глаза. – Сейчас я почти уверен, что мог. Только зачем она ему нужна? Ты что-то знаешь?

– Наверняка я ничего не знаю. Доказательств никаких нет. Потому и пришла к вам просто побеседовать. Прежде всего неплохо бы выяснить, что это у вас был за лаборант такой. Фамилия есть у него? Точный адрес…"

"– Адреса я, разумеется, не знаю, а фамилия его, кажется, Рузаев. А вот имя не вспомню, – виновато ответил Раймонд Генрихович. – Но ведь можно спросить у Марии Потаповны…

– Не нужно! – вскинулась Виктория. – Не нужно спрашивать ничего у Марии Потаповны. Вы говорили, что она хорошо с ним знакома… ни к чему ей знать, что им интересуются. Раймонд Генрихович, ко мне обратилась подруга… принесла комнатный цветок, который был буквально напоен флюосцином. И очень может быть, что от яда в этом цветке умерла молодая девушка, хотя никто об этом не подозревает. Поставили диагноз – инсульт. Для того чтобы идти с этим в милицию, у нас должны быть неопровержимые доказательства.

– Понял, Виктория. Все понял, – согласился профессор. – Я во всем виноват, старый дурак. Проявил преступную халатность. Мне и разбираться.

Телефон в отделе кадров хронически не работал, и Раймонд Генрихович, кряхтя, поднялся из-за рабочего стола и отправился туда пешком.

Отдел кадров института располагался в маленьком, отдельно стоящем домике в глубине двора.

Когда-то домик был окружен густыми зарослями сирени и жасмина, но техническая революция сказала свое веское слово, и некогда цветущий сад превратился в свалку отслуживших свой век арифмометров, пришедших в негодность письменных столов и прочего морально и физически устаревшего инвентарного имущества.

Кроме того, во дворе бесконечно рыли какие-то ямы и траншеи – то прокладывали теплотрассу, то меняли силовой кабель. Из-за этого территория делалась похожей на поле боя, а проклятый телефон вечно не работал.

Раймонд Генрихович, проклиная радикулит и техническую революцию, преодолел очередной котлован и проник в помещение отдела кадров. В глубине комнаты сидел, мрачно насупившись, начальник отдела Вилен Иванович Тархун, в прошлом стойкий боец идеологического фронта. Вилена Ивановича давно уже пытались отправить на пенсию, но он так закалился в идеологических боях прошлых лет, что начальство обломало об него зубы и решило больше не связываться: пусть себе сидит. И он сидел под выцветшим портретом вождя мирового пролетариата, чье имя с гордостью носил, и надзирал недреманым оком за кадровой политикой института.

Поближе ко входу сидела Людочка.